Жизнь

Всякий раз, как она виделась с сыном, ей казалось, что они были в разлуке десять лет. Он мужал с каждым месяцем; она с каждым месяцем старела. Барона можно было счесть за ее брата, а тетю Лизон – за старшую сестру, потому что, увянув в двадцать пять лет, Лизон больше не менялась.

Пуле подрастал, ему шел уже пятнадцатый год, и лесенка в гостиной показывала метр пятьдесят восемь сантиметров, но по уму он был совершенный ребенок, неразвитой, невежественный, избалованный двумя женщинами и стариком, добрым, но отставшим на века.

В ее представлении ему все еще было полгода или год. Она с трудом отдавала себе отчет, что он ходит, бегает, говорит как маленький мужчина; и жила она в постоянном страхе, как бы он не упал, не простудился, не разгорячился от игр, не съел слишком много во вред желудку или слишком мало во вред росту.

Он добавил с довольным видом:
– Кабы не они, меня бы прихлопнуло.
– Оно, пожалуй, и лучше было б, – откликнулся какой-то голос.
Тогда старик страшно обозлился:
– Почему такое "лучше"? Что я бедняк, а они богачи?.. Так гляньте-ка на них теперь.
Весь дрожа, оборванный, промокший, грязный, с всклокоченной бородой и длинными космами, висевшими из-под рваной шляпы, он ткнул концом крючковатой палки в оба трупа и сказал:
– Тут-то все мы равны.

Для них это была забава, невинная забава, в которой не было ничего нечистого. Они смотрели, как рождаются живые существа, не иначе, чем смотрели бы, как падают с дерева яблоки.

Она опять была почти счастлива и только удивлялась, как быстро утихла ее скорбь после смерти матери. Она думала, что не утешится никогда, а не прошло и двух месяцев, как открытая рана стала затягиваться. Осталась только умиленная грусть, словно дымка печали, наброшенная на ее жизнь. Она не ожидала впереди никаких потрясений. Дети будут расти и любить ее; она состарится в душевном покое, не думая о муже.

И потихоньку в душу ее прокралось смутное желание иметь второго ребенка. Вскоре ее уже целиком поглотила прежняя мечта видеть возле себя двух детей, мальчика и девочку. Мечта превратилась в навязчивую идею.

Именно сейчас она чувствовала себя такой одинокой посреди всех этих слабодушных; и хотя она как-то сразу научились притворяться, хотя она встречала графиню с протянутой для пожатия рукой и с улыбкой на губах, но в ней все росло, заполняло ее, ощущение пустоты и презрения к людям; и каждый день мелкие события местой жизни увеличивали в ее душе гадливость и неуважение к человеческой породе.

Барон и маменька улыбались необузданности ее чувства, но Жюльен, потревоженный в своих привычках появлением этого горластого, всемогущего тирана, умаленный в своем достоинстве властелина, бессознательно завидовал этой козявке, занявшей его место в доме, и все время нетерпеливо и злобно твердил:

• До чего она надоела со своим мальчишкой!

С той минуты у нее была только одна мысль: ее ребенок. Она внезапно сделалась матерью-фанатичкой, тем более страстной, чем сильнее была она обманута в своей любви, разочарована в своих надеждах. Она требовала, чтобы колыбель все время стояла возле ее кровати, и, когда ей позволили встать, просиживала по целым дням у окна, около люльки, и качала ее.

Она бежала теперь в темноте, рискуя скатиться по каменным ступенькам и разбиться. Ее гнало безудержное желание спрятаться, ничего больше не знать, никого больше не видеть.

Ей, воспитанной в семье, где деньги ни во что не ставились, это казалось недостойным, отвратительным. Сколько раз слышала она от маменьки: "Да деньги для того и существуют, чтобы их тратить". А теперь Жюльен твердил ей: "Неужто ты никогда не отучишься сорить деньгами?" И всякий раз, как ему удавалось выгадать несколько грошей на жалованье или на счете, он заявлял с улыбкой, пряча деньги в карман: "По капельке - море, по зернышку - ворох!"

И под высокими почерневшим потолком большой, нежилой, закутанной в чехлы залы оба, муж и жена, такие щупленькие, чистенькие, учтивые, казались Жанне мумиями аристократизма.

И тогда осенняя, сырая, суровая природа вокруг нее, скорбный листопад и серая пелена туч, уносимых ветром, погрузили ее в такую бездну тоски, что она поспешила вернуться домой, боясь разрыдаться.

Что-то угнетало ее, словно предчувствие долгих дней тоски в предстоящей однообразной жизни.

Она дрожала, когда подавали счет, заранее предвидя, что он будет придираться к каждой цифре, стыдилась этого торга, краснела до корней волос от презрительных взглядов, которыми лакеи провожали ее мужа, зажав в руке его скудные чаевые.

Это оттого, что он спросил... Ваши милые...ножки не озябли?.. Мне-то ведь, мне никогда так не говорили...никогда, никогда...

Она не занимала места в мире, она была из тех, кого не знают, в чью душу не вникают даже близкие, чья смерть не оставляет в доме зияющей пустоты, их тех, кто не способен войти в жизнь, в привычки, в сердце окружающих.
Слова "тетя Лизон" не вызывали ни у кого ни малейшего душевного движения. Они звучали как "кофейник" или "сахарница".

Она еще не испытывала тех бурных порывов всего существа, тех безумных восторгов, тех душевных потрясений, которые считала признаками страсти; однако она как будто уже начинала любить его, потому что, думая о нем, минутами вся замирала, а думала она о нем беспрестанно. В его присутствии у нее тревожно билось сердце; она бледнела и краснела, встречая его взгляд, вздрагивала от звука его голоса.