Собор Парижской Богоматери

О ее голосе можно было сказать то же, что об ее танцах и красоте. В нем было что-то неизъяснимое и прелестное, что-то чистое, воздушное и, так сказать, окрыленное. Голос этот то повышался, то понижался; чудесные мелодии сменялись неожиданными переходами; простые музыкальные фразы перемежались с резкими, звонкими нотами; рулады, способные сбить с толку соловья, но всегда полные гармонии, переходили в мягкие переливы октав, то поднимаясь, то опускаясь, как грудь самой молодой певицы.

- Черт возьми! - пробормотал поэт, найдя в своём кармане действительность, то есть пустоту.

- Господи, да это цыганка! - воскликнул Гренгуар.
И вся иллюзия сразу исчезла.

Она была невысока ростом, но казалась высокой — так строен был её тонкий стан. Она была смугла, но нетрудно было догадаться, что днём у её кожи появлялся чудесный золотистый оттенок, присущий андалускам и римлянкам. Маленькая ножка тоже была ножкой андалуски, — так легко ступала она в своём узком изящном башмачке.

Парижане прекрасно понимали, что одними просьбами далеко не всегда можно добиться каких-нибудь льгот для города, и потому у них на всякий случай был сложен на чердаке порядочный запас ржавых мушкетов.

И выражение горькой, презрительной радости осветило мрачное лицо циклопа, когда он увидел под своими уродливыми ногами головы всех этих красивых, прямых, стройных людей.

- Клянусь Богом, никогда в жизни не видал я такого великолепного безобразия! - воскликнул он. - Тебя стоило бы сделать папой не только в Париже, но и в Риме!

—Каким же надо быть, чтобы вам понравиться?
—Надо быть мужчиной.

Если ты исчадие ада, я последую за тобой в ад. Ад, где ты будешь, будет для меня раем.

Астурийский бык, хладнокровно выдержавший нападение пикадора, приходит в ярость, когда на него накидывается свора собак и бандерильеров.

толпа устремилась к часовне. оттуда с торжеством ыывели почтенного папу шутов. но только теперь изумление и восторг  толпы достигли наивысшего предела. гримаса была его настоящим лицом

... в  то время, как беззаботная шестнадцатилетняя девушка танцевала и порхала, возбуждая восторг толпы, его мысли, казалось, становились всё мрачнее.

К тому же виселица и позорный столб — «правосудие и лестница», как говорили тогда, — всегда стоявшие рядышком посреди площади, заставляли невольно отвращать глаза от страшного места, где погибло столько полных жизни и здоровья людей и где спустя полвека появилась особая ужасная болезнь, «лихорадка святого Вальера», вызываемая страхом перед эшафотом, — самая чудовищная из всех болезней, так как она исходит не от Бога, а от человека.

Ах, с каким бы удовольствием я утопился! — воскликнул он. — Если бы вода не была так холодна!..

Вернее, он весь представлял собой гримасу. Огромная голова с щетинистыми рыжими волосами; громадный горб на спине и поменьше на груди; страшно искривленные ноги, которые могли соприкасаться только в коленях и напоминали два изогнутых серпа; громадные ступни, чудовищные руки и при всем этом безобразии что-то грозное, могучее и смелое во всей фигуре, представлявшей странное исключение из общего правила, требующего, чтобы сила, как и красота, вытекала из гармонии. Таков был
папа, избранный шутами.

Нужно было также не хотеть понимать, чтобы не понять из стихотворного пролога, что Крестьянство состояло в браке с Купечеством, а Духовенство – с Дворянством и что у этих двух счастливых парочек был общий чудный золотой дельфин, которого они решили отдать самой красивой женщине в мире.