Малое собрание сочинений

Страшная книга. Не лучшая это была идея - начинать читать "Раковый корпус", когда ты сам недавно побывал пару раз в Онкоцентре, прошел по касательной, а по ночам крохотная, но неопределенность, маячит, словно тень, в твоем сознании.

Страшная книга, на страницах которой суровый мир надежды, любви, беспомощности, лжи во спасение, слепоты, жизни и смерти. Вопросы, над которыми ты невольно задумываешься. Страшный диагноз и страшный выбор, который за этим последует - прожить мгновения, но не на больничной койке, или отдать себя на волю врачей, не видеть белого света, но жить как можно дольше? Какой выбор сделать, как все это принять и не сойти с ума? Обо всем этом, а еще о жизни, о добре и зле, великих поступках и низости, о многом другом поведует целая галерея персонажей, обитающих в Раковом корпусе.

Через взаимоотношения пациентов и врачей раскрываются темы этики, человечности, смелости и порой даже отчаяния. Вот ведь есть человек, которого облучали лошадиными дозами во времена, когда никто даже не слышал таких слов, как "лучевая болезнь". А теперь все знают, что рентген может дать положительный исход, но облучение никуда не денется - и как ты объяснишь человеку, умирающему от сверхдозы радиации, что он не виноват, что по сути никто не виноват - это лишь незнание прошлого. Но смерть все равно идет. Как смотреть в глаза пациенту и лгать, что он выживет, как заставить себя сжать зубы и бороться за жизнь того, кто жизни-то еще не повидал. Этот страшный роман рассказывает и заставляет задуматься о многих вещах.

Страшно, боязно до слез, до хрипоты, что есть на свете смерть, которая ступает порой чересчур неслышно. И тем не менее, есть свет и надежда - они бродят по строкам этого романа солнечными зайчиками по окну палаты. И пока одна часть тебя забивается в угол и лихорадочно перебирает в сознании все возможное - кровь, кости, лимфа, мозг, мышцы, зрение, память, руки - другая отчаянно хочет жить. Жить каждое мгновение, каждую секунду, чтобы никто не отобрал и кто-то, но запомнил тебя. Ты понимаешь, что все тараканы в твоей голове, твои переживания и загоны - все это такая мелочь. Жить и радоваться жизни. Каждый день.

Был у меня однажды коллега, у которого всё и всегда было очень плохо.
За окном солнце - плохо, дождь - тоже плохо. Всё жаловался, что зарплата маленькая могли бы и повысить, а когда повысили жаловался, что могли бы и побольше накинуть. Негодовал, что материнский капитал в Москве такой же, как и в других городах и сёлах, почему "колхозники" должны получать столько же, если у них уровень жизни хуже.
Порядок в стране всё рвался навести. Я однажды его спросил: Как он собирается наводить порядок в стране, если он в своём внешнем виде порядок навести не может. (А он всегда с грязной головой, перхотью, несло кислятиной постоянно и всё в этом духе) Ну и как обычно в таких случаях у людей с твердым характером он психанул, слюни разные стороны, но на вопрос так и не ответил.
Так к чему это я - эта книга одно сплошное нытьё, причём не персонажа, а самого Солженицына.
Текст сухой, словно учебник читаешь:

И так написана вся книга!!!!
Понимаю, что скорее всего автор не гнался за художественными красотами, а больше старался по "фактам", (если можно так сказать, то весьма сомнительным) но по моему характеру это читается ужасно тяжело.
Сюжета, как такового, нет вообще. Описание тяжелого дня в лагере заключенного. А что мы не понимаем, что там тяжело? А как должно быть?
Понимаю, что хочется чтобы, как у Андерса Беринга Брейвика убить кучу народа и жить в тюрьме лучше, чем живут сотни тысяч норвежцев на свободе! А в чём тогда смысл наказания?
Вообще не знаю, что тут оценивать.
Что хотел сказать автор? О несправедливости? Якобы герой оказался там случайно. А что во времена ВОВ каждое дело еще нужно было расследовать? Они и сейчас кто в плен попадает все врачи и повара и никто ружья в руках не держал.
У меня прадеда посадили за 500 грамм гвоздей, и он ни разу никому не жаловался, а если и ругал кого, то только тех, кто "настучал".
Давно мечтал прочитать "Архипелаг ГУЛАГ", но теперь точно знаю, что не буду этого делать!
А эта книга стала одной из худших, прочитанных мною когда-либо!
У меня всё. Спасибо за внимание и уделённое время! Всем любви и добра.

Снова встреча с Солженицыным заставляет меня задуматься о неоднозначности фамилии автора, присутствие в ней корня "лжи" кажется мне не случайным. А всё оттого, что каждый раз после его книг я осознаю, что меня в очередной раз пытались обдурить, замусолить мне чем-то глаза, навести тумана, чтобы провести какую-то свою заветную мысль.

Мысль "Матрениного двора" запрятана неглубоко - советская колхозная система ломала жизни простых людей. Вот, Матрена - хозяйка дома, в котором квартировал автор-школьный учитель, светлая и замечательная женщина, которую автор в конце своего произведения возводит в ранг праведников. Что же, в широком смысле, если вспомнить сборник Лескова, который так и назывался - "Праведники", - вполне можно с этим согласиться, ведь у Лескова в этом качестве значились и Голован, и Шерамур, и Очарованный странник, и Левша. Так чем же Матрена хуже?

Одинокая женщина, с несложившейся судьбой, несчастная и нездоровая, вдова фронтовика, доживающая свой век скорее по необходимости, ничего хорошего от жизни уже не ждущая, выхаживающая огромные расстояния, чтобы выхлопотать себе грошовую пенсию. Таких женщин в русских послевоенных деревнях были сотни тысяч, и все они достойны светлой памяти, и все они в какой-то степени праведницы

Так случилось, что я имею в своей биографии похожую страницу, я тоже, когда работал учителем в сельской школе, жил на квартире у подобной деревенской женщины. Правда, было это через 30 лет после событий, описанных Солженицыным, и моей хозяйке было уже за 70, но в её жизни было очень много общего с Матреной. Она пережила своих детей, у неё была в городе внучка, которая о ней почти не вспоминала, но бабушка была готова отдать ей всё, и горницы бы не пожалела, если бы та потребовала. Ходила она и помогать таким же бабкам, как она сама - сажать и копать ту же картошку, и тоже ей за это никто и ничего не платил. И пенсия у неё была мизерная, и самогон она гнала, и квартиранта-учителя пускала жить ради топлива и квартплаты, которую платила школа - 15 рублей, 15 рублей я доплачивал сам за то, что она мне готовила.

Единственное отличие от Матрены, поскольку дело происходило в конце 80-х, у бабушки был черно-белый телевизор, и она с наслаждением смотрела сериалы типа "Будулая" и "Вечного зова", а потом и "Богатые тоже плачут" подоспели. К ней приходила соседка, не потому что у неё не было телевизора, а потому что вместе смотреть интереснее, и пока шла серия стояло живое обсуждение наблюдаемого. Кстати, с этой соседкой они часто ругались из-за всяких пустяков, но потом всё равно мирились. К счастью никакой трагедии с моей хозяйкой, пока я у неё жил, не случилось, и она сама спокойно умерла, как я потом узнал, где-то в конце 90-х. А вот дом внучка с зятем продали кому-то в другую деревню, его разобрали, как и Матренину горницу, и увезли. И теперь на месте того дома, в котором я когда-то квартировал, заросший крапивой и бурьяном буерак.

Так в чем же с Матреной солгал Солженицын? Во-первых, не стоило ему лезть в деревенскую прозу, не его это. Я понимаю, что тогда это было модное направление, но, чтобы писать про деревню, надо её знать, так, как знали, например, Абрамов и Белов. А Александр Исаевич лучше бы придумал еще что-нибудь про Ивана Денисовича.

Потому что про Матрену он насочинял, что она с рабской безотказной покорностью работала на других, а они ей даже денег не платили. Вот, только не понятно, зачем он выдумал, что, дескать, потом он спрашивал у этих "других" про деньги, а они говорили, что давать - давали, да она не брала. Ложь от Солженицына, не знавшего русскую деревню!

Пусть он покажет тех, кто брал деньги! Таких не было. А все дело в том, что в деревне есть такое слово "толока" - это когда собирается некоторое количество человек для какой-то общей работы. В деревнях исстари повелось, что они делились на "кусты". Несколько семейств, связанных либо родством, либо хорошими отношениями, помогали друг другу в работах, требующих большого количества участников.

Вот, Солженицын пишет, что Матрена помогала другим сеять и копать картошку. Правильно, помогала, потому что "другие" помогали ей. У Матрены её 15 соток не сами засевались, и в одиночку она их не сеяла, так же собирались бабы, которым помогала она, и в один из дней помогали ей. Так кто и кому в такой ситуации деньги будет давать? Тут в расчет принимался трудовой бартер, и так дело обстоит в русской деревне до сих пор. А Солженицын слепил на ровном месте бессребреницу, а доверчивые читатели восторгаются - надо же - денег не брала! Кто бы ей давал - в батрачки её никто не нанимал!

Или, вот еще, Солженицын пишет, дескать, земля у неё была песчаная, ни разу ничем не удобрялась, и оттого картошка только мелкая родилась. Во-первых, у Матрены была коза, и навоз, следовательно,водился, так что удобрять - удобряла. Я в деревне жил, и не поверю ни одному городскому фейкомету, будь он хоть трижды Нобелевский лауреат, что кто-то из деревенских не пустит в дело такую драгоценность, как навоз. Во-вторых, в песчаных почвах картошка как раз родит хорошо, она кислой почвы боится, в-третьих, на любом деревенском огороде кроме картошки всегда растут морковь, свекла, капуста и огурцы. И русские крестьяне не идиоты, чтобы не знать, что такое севооборот, мои бабушки и дедушки отлично были об этом осведомлены, а вот солженицевская Матрена об этом ведать не ведает и из года в год сажает картошку на одном и том же месте.

Зачем все это вранье понадобилось Солженицыну? Догадываюсь, чтобы усилить ощущение безысходности, чтобы максимально сгустить краски, чтобы создать ощущение ада на земле. Даже его эскапада о тараканах подчинена той же теме. Я до 18 лет жил в деревне, и ведать не ведал, что такое тараканы, эти тропические гости крайне теплолюбивы и в деревенских домах, в которых, как правило, наблюдается резкий перепад суточных температур, не выживают, даже будучи туда завезенными. А у Солженицына они кишмя кишели в "кухоньке", это при том, что Матрена, по его же словам, была очень чистоплотная женщина. В деревенском доме, постоянно выстужаемом к утру, у чистоплотной женщины, которая не оставляет еду на ночь неубранной, тараканы физически выжить не в состоянии, но у Солженицына они "кишмя кишат", работая на картинку "чем хуже - тем лучше".

Уже этих деталей для меня достаточно, чтобы отказать автору в доверии. А вот в то, что после смерти Матрены её родня переругалась за оставшееся имущество, поверю охотно, так оно и бывает каждый раз. Только это не говорит о том, какая Матрена хорошая, а родня - плохая. Они все одинаковые, остальные деревенские бабы - такие же труженицы и "праведницы", как и Матрена, и им так же непросто всё в жизни давалось, как и ей. И умри одна из Матрениных сестер раньше неё, Матрена так же спорила бы за "наследство" ради той же воспитанницы своей Киры.

Накушавшись развесистой клюквы про деревенскую жизнь от Нобелевского лауреата, я так и не понял, почему он - такой понятливый и заботливый - не мог даже за водой сходить, когда я у бабушки жил, поход к колодцу был на моей совести, а этот только описывает, как 60-летняя женщина воду таскает, а он сидит в хате - думы думает. Ах, да, ей же от школы уплачено, так что это его - праведника от литературы - уже не касается.

11 ноября 1983 года, призывной пункт Советского района города Брянска. Идет густой снег, а еще идет формирование команд, напротив на плацу стоят ребята, которых набирают в учебку ВДВ куда-то в Узбекистан, в Фергану, кажется. Ясно, что им светит Афган. Нас - очкариков, хлюпиков и прочую интеллигенцию повезут в Красноярск в желдорбат.

Через месяц нашу часть погрузят в поезд и отправят в Хабаровский край, на БАМ, высадят среди болота, где будет стоять старый, заброшенный военный городок. Два месяца будут идти эшелоны, на которых будет перевозиться техника и стройматериалы, а мы будем всё это разгружать при морозе ниже -40 (мой личный рекорд -57), спать будем на матрасах, брошенных на полу не топленной казармы, прямо в бушлатах, есть будем из котелков, куда будут по очереди наливать первое, накладывать второе, а потом наливать чай или компот, при этом ложка будет примерзать к губам. Был у нас один армянин, который догадался пописать против ветра - отморозил себе кое-что. Плюс куча всяких других прелестей, ну, и работа, работа, работа на пятидесятиградусном морозе - грузы, шпалы, бревна... Можно сказать, что первые полгода своей службы я провел в натуральном лагере, потому что охранники с автоматами из своих же (охранный взвод) стояли на всех выходах. А потом я попал в элитную часть и это была уже совсем другая служба, с привилегиями, с расположением командного состава (я пошел на дембель с медалью "За строительство БАМа"), и всё это в одной и той же армии, при одной и той же системе.

Это я пишу не для того, чтобы меня пожалели, а для того, чтобы было понятно, что когда через пять лет после сих трудов праведных мне в руки попала эта одиозная повесть, она на меня практически не произвела того ошеломляющего впечатления, о котором пишут многие. Я через подобное прошел сам, испытав это на своей шкуре, и читая только укреплялся в мысли, что те, кто проходит через такие испытания только приобретают закалку. Я после БАМовской службы не мог даже допустить каких-то депрессивных настроений, жизнь - простая человеческая жизнь - казалась прекрасной и великолепной.

Сам же факт существования лагерей, хоть в Советском Союзе, хоть в какой другой стране, вещь исторически обусловленная. Та демократия, которую мы имеем сейчас, на пустом месте возникнуть не могла, и чем тяжелее живет страна (социум), тем тяжелее условия содержания отторгнутых обществом. Так было и в Англии, и во Франции, и в США, просто там чуть раньше стали жить лучше, вот и условия содержания зэков изменились раньше, а возьмите 150-200 лет назад...

И, ни в коем случае нельзя сравнивать, как это делают нынешние ретивые либералы, сталинские лагеря с фашистскими концлагерями. У них совершенно разная направленность - фашисты перерабатывали людей, умерщвляя их, коммунисты использовали дармовой труд. Смертность в фашистских лагерях доходила до 70%, в ГУЛАГе рекорд в самый тяжелый период 1942/43 - приближалась к 20%, в послевоенный период, о котором пишет в своей повести Солженицын, она не превышала 3%, сократившись к 1950 году до 1%.

Зимой 1988 года, я этих цифр еще не знал, когда мой однокурсник Гена Колосов притащил, взяв у кого-то из своих родственников, как он сказал, вот этот самый номер "Роман-Газеты" за 1963 год. У кого-то он перележал период неприятия Солженицына в СССР, когда такие же журналы изымались из библиотек, и дождался второй волны своих читателей.

Мне повесть откровенно не понравилась, я ожидал чего-то гораздо большего, какого-то откровения, которое долго от меня утаивали, а получил унылую, скучную и, как мне показалось, довольно косноязычную тягомотину. Не знаю, где там Чуковский углядел в образе Ивана Шухова сопричастность Васе Тёркину, определив его как "обобщенный характер русского простого человека". Это говорит, скорее, о том, что Корней Иванович к тому моменту уже очень плохо представлял простого русского человека, далеко он находился от его элитной квартиры на улице Горького.

И не выглядел Иван Денисович таким уж безвинным. Та армия, в которой он на северо-западе попал в окружение, это же 2-я ударная, которой командовал генерал Власов. И если он - Шухов - тоже попал в плен, то где гарантии, что он не власовец. И что, прикажите в условиях войны с каждым таким кадром по полгода разбираться? В любом случае, у него была возможность попроситься в штрафбат, солдат не хватало, шанс искупить кровью давали всем. Однако, Шухов, как блатарь, предпочел поехать на зону - отсидеться, но остаться в живых. И что это за разговоры у него: "я виноват в том, что не были готовы к войне", откуда такие аналогии, не свои ли мысли вкладывает интеллигент Солженицын в уста простого мужика.

А сам Солженицын не подобный ли дезертир? Станет человек в своем уме писать с фронта, зная, что письма читаются, ругательные опусы о Сталине? Неужели не понимал, что делает? А может понимал, да подобно своему герою Ивану Денисовичу, собирался пересидеть, зато остаться в живых - пусть другие дураки погибают. И кто знает, может и не дошел бы он до Берлина, лег бы геройски где-нибудь в Польше или Венгрии, и мир не узнал бы "гениального" бодальщика с дубом.

А кроме того, эта обличительная повесть исключительно конъюнктурная. Солженицын знал, что делает - Хрущеву в тот момент была позарез нужна какая-то подобная вещь. И тут Твардовский с тетрадочкой: "Пожалуйста, вот гениальный молодой писатель". И тогда по личному указанию Хрущева, одного из главных палачей периода сталинских репрессий, повести был дан ход. И, если бы не сняли Никиту Сергеевича через два года партийные товарищи, была бы литературная судьба советского писателя Солженицына куда как глаже, правда, Нобелевской премии, он, наверное, не получил бы. Потому что как писателю, ему её давать не за что - писать он так и не научился, а политического страдальца из него при Хрущеве не получилось бы. Так что за Нобелевскую премию спасибо надо сказать дорогому и горячо любимому Леониду Ильичу!

Не знаю даже, как признаваться в своих мыслях. Ибо эмоции от этой книги не красят меня как человека. Ну да ладно, будь что будет.

Все основные мотивы книги - мотивы болезни и смерти, мотивы врачебной деятельности и лихорадочного обобщения прожитой жизни для меня как читателя отступило на задний план, за личину Павла Николаевича Русанова, адепта сталинизма, стукача, бюрократа и вообще сволочи по натуре.

Я много прочитал книг. И много в этих книгах было персонажей плохих, очень плохих и исключительно плохих. Но ни один из них не вызывал во мне столько тошноты, сколько эта сволочь, и никогда я с такой жадностью не мечтал увидеть персонажа сдохшим к последней странице. Именно сдохшим, и желательно мучительно. У него были для этого прекрасные шансы. Но Русанова вылечили, и меня это обескуражило, и даже одна безобидная несказанная врачом фраза, практически незаметная в контексте книги, не оставляющая все-таки Русанову шанса остаться живым через год, не очень утешила.

Люди, ему подобные, ужасны тем, что творят гадости, не задумываясь и будучи полностью уверенными, что так и надо. Они как дрессированные животные сделают все, что велит система, и у них нет самостоятельного мышления. Они абсолютно бездушны, как раковая опухоль.

Да-да, Русанов - это и есть раковая опухоль. Опухоль на человечестве, бездушно пожирающая одного за другим, как настоящая опухоль пожирает клетку за клеткой, а потом дает метастазы. Сколько метастазов дал Русанов в общество до своего попадания в раковый корпус, неизвестно, но мы же не дураки, понимаем - не удаленный вовремя рак обязательно их даст. А Русанов паразитировал больше двадцати лет, между прочим.

Какие замечательные сравнительные фразы попадаются на разных страницах книги! Совершенно не связанные между собой по композиции, они прекрасно усматриваются в контексте. Особенно эти:

Русановы любили народ - свой великий народ, и служили этому народу, и готовы были жизнь отдать за народ.

Но с годами они всё больше терпеть не могли - населения. Этого строптивого, вечно уклоняющегося, упирающегося да ещё чего-то требующего себе населения.

Блин, вот сопоставить эти две вещи - и сразу поймешь, что за животное с клешнями этот Русанов. И почему он так пугается изменений середины пятидесятых годов. Потому что для него, для опухоли, это - ампутация.

************

Теперь обо всем остальном.

Книга замечательная. Книга превосходная. Книга страшная. Книга жесткая. Книга жестокая.

Она объясняет все и ничего. Но ничего так нагляднее (кроме того, что Русанов есть типичная форма рака) она показывает все несовершенство медицины, той советской медицины, и врачей - ее адептов (блин, вот же прицепилось ко мне это слово). Врачей, свято уверенных в своем исключительном праве лечения, даже если это лечение наносит заведомый вред больному. Они, врачи, и сейчас-то не всегда лечат во благо, но хотя бы они теперь предупреждают о последствиях, а в особых случаях и бумажку подписать дают, что мол пациент предупрежден обо всем, и в случае чего претензий иметь не будет.

Насколько же все-таки оказываются противоположными врачебные принципы "Помогай" и "Не навреди"!

*********

Солженицын создал уникальное произведение, в котором показал силу духа умирающих и слабость душонок выживающих, борьбу за жизнь со стороны врачей и борьбу со смертью со стороны больных (и это, как выяснилось, тоже разные вещи).

Но некоторые его персонажи оставили по прочтении много вопросов. Например, Костоглотов. На кой черт его понадобилось делать таким вот... бабником, что ли? Нет, не бабником, конечно, но все-же каким-то зацикленным на женщинах. Вот не верю я в то, что человек, который не сгнил в сталинском лагере, не сломался в ссылке, сохранил в себе человеческую личность, не сгнил душой, но живущий с опухолью внутри, будет так вот зациклен. Особенно в больнице. Не верю, и все тут.

Чрезмерно преукрашен Ефрем Поддуев. Да, на пороге смерти задуматься о смысле жизни может любой. Но чтобы от Льва Толстого... Впрочем, это мое мнение возможно предвзято, поскольку я признаю литературный талант Толстого, но не принимаю его жизненную позицию.

Очень, очень неоднозначен финал. Костоглотов выписывается из больницы, и на протяжении десятков страниц ходит по городу, наслаждается жизнью, и потом уезжает. Как это затянуто, как это излишне подробно... Но в этой куче подробности, как в стоге сена, все же попадется иногда иголка, которая кольнет читателя - вот он, редкостный миг жизни, который не заметит здоровый человек, если ему не обратят внимание, но который очень живо подметит человек больной и умирающий. Вот они, шашлыки по три рубля за палку, обезьяна. лишенная зрения, вот шар цветущего урюка... И все это весной, именно весной, когда больше всего хочется жить. ЖИТЬ!

P.S. Алёна! Спасибо тебе за совет это прочитать. Я бы рано или поздно добрался до этой книги. Но совет подтолкнул к немедленному прочтению.

Написать отзыв на эту книгу будет очень непросто, но я попробую...

Повесть "Раковый корпус" во многом автобиографична. Александр Исаевич, сам арестованный и отправленный в ссылку на юг Казахстана, на вечную ссылку в поселке Кок-Терек (насколько мне позволяют помнить остатки казахского языка, по-русски это Голубой Тополь), заболел онкологией и лечили его в Ташкенте, и вылечили ведь, слава богу! Именно об этом и повесть - о ташкентском раковом корпусе номер тринадцать, в котором работали и лечились и коренное население различных национальностей, и ссыльные из России.

Книга, конечно страшная. Она очень глубоко показывает взаимоотношения врачей, только постигающих борьбу с жутчайшей болезнью, и людей, балансирующих на грани жизни и смерти.

Люди ведь самые разные и на свою беду реагируют совершенно по-разному. Кто-то замыкается в себе, кому-то наоборот нужно излить душу, кто-то теряет себя и свое место в мире, кто-то начинает работать с утроенной энергией, чтобы успеть закончить начатое, задуманное, кто-то терзается грехами прошлого и задумывается о смысле жизни, а кому-то и терзаться нечем - какой спрос с той же Аси? Школьница, десятый класс. Пусть она не интеллигентна и не невинна, пусть она кажется пустоватой какой-то, но она юна, полна сил и жизни, а от болезни не уйти - рак молочной железы - и выжить-то может она и выживет, но какая судьба ее ждет?

А что ждет врача, Людмилу Донцову, проработавшую столько лет в рентгенологии, заработавшую себе хроническую лучевую болезнь, о которой только вот еще начинали узнавать, и самой оказавшейся вдруг в одночасье по другую сторону этого разграничения врач - пациент. Как она перенесет лечение, если она и до него "переоблучилась" более чем достаточно за годы работы?

В книге очень много житейской мудрости, над многими цитатами поневоле задумываешься пока читаешь, периодически откладывая книгу. И мудрость эта вроде и проста, понятна, но именно из-за ее простоты частенько остается незаметной. А вопросы все те же, вечные. Ничего принципиально нового - как жить? Чем живет человек? Что в жизни важно, а что второстепенно?
И вроде вопросы уж совсем замусоленные, а говорить об этом все равно можно бесконечно.

Взаимоотношения врача и практически во всех случаях обреченного пациента осложнялись в то время еще и тем, что говорить правду было не принято, нельзя. Обходы врачей превращались в спектакли, где врач должен уметь вселить в пациента надежду и вместе с тем дать коллегам истинное мнение о состоянии больного. Непросто, а выкручивались, получалось. И люди верили, находили силы для борьбы, а там чем судьба не шутит...

Кроме темы "врач-пациент", Александр Солженицын затронул и темы взаимоотношения государства с людьми - это и ссыльные, и арестованные, и тут же рассказывается о бюрократизме в медицине, о ставках занятых пустыми людьми. В больнице Ташкента пять хирургов, но по сути оперировать могут только двое из них. И оперируют, и работают... За всех пятерых.

Читается очень легко, несмотря на то, что тема тяжела. Но это как в советском кино про войну - вроде и показывают смерть, и ранения, и боли, и все натуралистично в общем-то, но чернухи нет, смотреть не тяжело, в отличие от того, что было снято в 90-е и позже. Вся тяжесть у зрителя приходится на душевное. Так и здесь - не достучаться до сердца такая книга просто не может.

Интересны все герои, все судьбы. Даже Кадмины, живущие в Казахстане, так далеко от онкологического отделения Ташкента в мыслях Олега становятся живыми, интересными, важными. И читая об их оптимизме, самому хочется как-то подобраться и жить, и жить. И радоваться. Даже тому, что просто живешь.

Интересны Зоя, Вега, Вадим, Ахмаджан, Русановы, милый Демка, Лев Леонидович... Каждый из них - история, судьба. Что с ними будет дальше? Что их ждет? И какие уроки смогут они извлечь из этого самого непонятного дальше...

Отдельная благодарность Александру Исаевичу от меня лично это за то, что на какое-то мгновение он подарил мне "розовый шар цветущего урюка". Цветущий урюк бесконечно красив, и так же точно как русские в Ташкенте в раковом корпусе вспоминали березы, так я на других страницах находила цветущий урюк, которого я не видела уже десять лет, и который теперь для меня стал символом ушедшего периода моей жизни.

Единственный минус это некая корявость языка, о которую невозможно не споткнуться, особенно когда она идет авторским текстом, а не в речи героев. Самое часто встречающееся это "девченки". На втором месте по частоте были "семячки". Что это? Зачем?

- Папа, папа, я пятерку в четверти по химии получила!

• Да какая разница, дочка, все равно у тебя рак печени...

  Анектод из разряда черного юмора

А может быть и вообще твоя жизнь удалась, и правильно сложилась до самого краешка партбилета, а "правильно" - это вам не простое "хорошо", это вам выше, гораздо выше, но... какая разница, если у тебя рак?
А может быть, ты и гений даже, и жизнь твоя всяко дороже и полезней, чем другие жизни, но... какая разница, если у тебя рак?
А может быть ты мученик, и несправедливо осужденный и ни разу себя там не уронивший и не запятнавший своей совести, и по справедливости тебе судьба еще должна и должна, но... рак.
Или ты вся как "легкое дыхание" бунинское, вся свет, и воздух, и любовь, и юность, и смех, но... какая разница?...

Ранней весной такие картины бывают: стоит дерево, сучья все пообломаны, ствол грязью заляпан, да еще все в тине какой-то, все в мусоре - дрянь, короче, а не дерево. Леший его поймет, что там за дерево - береза-не береза, тополь-не тополь, да и какая разница?

Вот и герои в начале, ходят, кипятятся о чем-то своем, судьбы свои рассказывает, зачем? За-чем? Какая разница? Часики-то тик-так, метастазики пыщ-пыщ, койкооборот на контроле, знаете ли.

А потом весна в силу входит, глядишь, и полезли новые прутики да листочки, и птицы всю тину со ствола обобрали на гнезда, и, глядишь, а ничего еще деревце-то, живое! Да и не старое даже.

А когда схлынет первый испуг (мой испуг, ужас, мой, а не героев), глядишь, а ничего больные, лечатся. Некоторые и выздоравливают. И вполне себе люди живые. И не старые. И часики тик-так, сейчас потерпи, да еще вечером, да еще завтра-послезавтра. Потихоньку так, по одному денечку, а все возможно. Жизнь еще не кончилась, еще терпеть надо, еще можно терпеть. Дыхание перевести.

И любить еще можно. Только нельзя. Правильно он сделал, что к Веге не пошел. Очень правильно. Сказать об этом лучше, чем он сам сказал, невозможно - Вега первую свою половину жизни заколола как ягненка, в жертву принесла. Вторую хоть пощадить надо. Иначе ведь положит и ее на алтарь, пожертвует ради него. А женщина (и опять я с ним согласна) не живет без постели. Без этих вставаний, укладываний... Он Вегу разбудил, а Вега Леву разбудит (хоть бы сбылось!) и любви хоть чуть в мире прибавится, не всё же жертвы...
А ему... есть еще розовые утра, цветущий урюк, шашлык и чайхана, где по праву и по закону - без женщин.
Я с этой книгой целую жизнь прожила. осторожно в нее вступала, медленно, как в холодную воду, а потом - раз - и ушла с головой. Теперь это моя книга и ничего вам не скажу, кроме сказанного. Даже имя главного героя не хочу трепать.
Стучите сами в эти двери! Там - мир.

Тяжелый это роман, ведь он посвящен нескольким месяцам жизни больных одной палаты онкологической больницы в Ташкенте. А как становится понятно из комментариев в конце книги, многое из собственной жизни включил автор в этот роман. Кроме того в комментариях рассказано о том, как автор собирал материалы книги и какие перипетии сопровождали её написание. Как и один из главных персонажей - Олег Костоглотов, Солженицын пережил лагерь, ссылку и болезнь. Начинается правда рассказ с другого больного, довольно неприятного типа, страдавшего опухолью на шее. Но далее речь пойдёт о каждом пациенте палаты, а также о врачах, их жизни, работе и мыслях. Много боли, много смертей описано в романе, ведь эта болезнь так тяжела. А сколько видов рака существует, знают только специалисты, эта страшная болезнь поражает разные органы тела и бывает невероятно разнообразной по своему проявлению и течению, и по способам борьбы с нею. И каждый пациент находит собственный путь переносить боль и страх смерти, будь это смирение или поиск альтернативных средств, спор с врачами или терпеливый перенос всех процедур.

Первая часть книги приходится на зиму, когда основные персонажи книги попадают в больницу и начинают лечение, во второй части уже приходит весна и кто-то выписывается с предписанием приезжать на проверки, а кто-то умирать вне больницы, потому что помочь медицина уже бессильна. Масса печальных судеб показана в романе, но кроме того автор описывает жизни больных и врачей до событий романа. Рассказано о взаимоотношениях людей, боящихся, скорой смерти. Но и в таких условиях не обходится без любви, или хотя бы симпатии, правда приправленной горечью. Было несколько наиболее затронувших меня моментов, а особенно понравились финальные главы. Так красиво нарисован весенний Ташкент, так здорово показана радость от мелочей жизни, особенно остро ощутимая при такой близкой смерти.

Уж сколько их упало в эту бездну,
Разверстую вдали!
Настанет день, когда и я исчезну
С поверхности земли.(с) М. Цветаева

На вопрос "Как тебе книга?" я могу ответить "Приятно, хорошо, полюбившись.". После прочтения испытала целый спектр эмоций, где доминирующей была исключительно радость от самого процесса чтения, от осознания того, что вот, да, я прочитала эту книгу. И это не гордость а тщеславие, это радость за то, что эта книга попала в руки именно сейчас, да и тот факт, что я взялась читать её самостоятельно, хоть и по игре, - это не могло не вселить радостного ощущения. На самом деле, конечно же, произведение великолепнейшее. Это именно та книга, которую нужно читать, когда теряешься в сомнениях, апатии и безразличии. Когда кажется, что весь мир против тебя, когда будто бы не виден хороший и светлый путь. Так уж получилось, что последние три книги из прочитанного моего - книги о безысходности, о всепоглощающей грусти. Но "Раковый Корпус" читается легко, не смотря на всю обречённость, безысходность положения главных героев, лечащихся в Корпусе 13..
Знаете, когда я начала читать «Раковый корпус», то поразилась, насколько же ярко описана эта обстановка: корпус больницы, где люди, по сути, оставлены умирать. В романе, определенном автором, как повесть, присутствуют различные типы персонажей, это показывается, что перед смертью равны все. Различные истории больных, заставляют сочувствовать им и переживать с ними "заключение" в этом корпусе. Насколько ярко показана астмосфера и переживания взрослых людей, проживших разную жизнь, и вроде бы из-за разных причин, попавших в этот ад онкологического отделения. А нет, причина одна - у них рак и желание ЖИТЬ.
В романе достаточно идеологии, которую я не замечаю уже, важнейшим показателем для меня было наличие очень откровенного описания человеческих страданий! Герои романа на протяжении всего времени находятся на грани жизни и смерти! Это роман будто окутан темой экзистенциализма, да почему будто? Окутан. Смерть ходит по пятам, держит в напряжении и неком отвращении к окружающей безысходности. И весь подход ко смерти показан в отличном великолепии. Сам раковый корпус - это приют тех, у кого разные взгляды на мир, на идеологию, на жизнь, на долг и честь, совесть и мораль, совершенно разные позициии и суждения. Речь в романе идет о жизни людей в период после смерти Сталина. Ветхая и переполненная людьми больница, палаты. Легко было явно не всем. Жизнь искалеченных судьбою людей, израненные души, свое видение мира - вот составляющие этой книги. Действительно, от описания всех этих ужасов захватывает дух. А когда понимаешь, что на месте этих самых людей в любой момент можешь оказаться ты, начинаешь задумываться: а как бы ты себя вел в таких условиях, начинаешь ценить свою нынешнюю жизнь.
Роман можно рассматривать по-разному. Он и о любви (к родине, к жизни, к женщине и мужчине), он и о политике, он и о медицине. И каждая его составляющая настоящая, правдивая, жизненная. Интересно и то, что описан достаточно сложный период времени - когда жизнь стала меняться, когда люди перестали понимать, как им жить, в какой струе и чего ждать. Особенно те, которые безоговорочно верили в идеологию. Какая разница, кто ты - узбек, русский, белый, черный, богатый, бедный, школьник или доносчик, работаешь или безработный, перед смертью и страхом все равны. Все равны в одной раковой старой и тесной палате на несколько человек. И это опровержение всем антинаучным теориям вроде расизма и национализма. Конечно, никто не говорит прямо, смертельно болен ты или так, "ерунда", потому что нет ничего хуже жить в ожидании смерти, готовясь к ней и считая дни, наверное, проще, когда сам не ожидаешь ее и умираешь, не успевая ни с кем попрощаться. Но здесь в интимности процесса баланса между жизнью и смертью ты понимаешь и многое переоцениваешь, учишья жить иначе, и если бы не раковый корпус - то жить более яркой жизнью! Понимаешь, насколько дорога и прекрасна жизнь только когда кажется, что она кончается, и поэтому когда появляется шанс на спасение, ты всему начинаешь радоваться. Эта книга - вызов, вызов, чтобы задуматься над тем: "Кто я, что я из себя представляю, как это и за что?".. Читаешь и, кажется, чувствуешь запах больницы. Всегда задаюсь одним и тем же вопросом - это что же должен пережить человек, оказавшись в его застенках? Какую внутреннюю работу произвести? И устоять, не сдаться, не смалодушничать, а выжить - назло и вопреки, перечеркнув написанный Судьбой или Богом лист? Александр Исаевич показывает нам и то, как не правы те, кто ставит себя выше других, чуть ли не на одну планку с Богом, как это черство и безнравственно.
Знаете, а ещё огромный плюс книги, что для тех, кто любит медицинские термины и язык - они будут встречаться, а для тех, кто не понимает их, данных слов не будет много. Или они просто не будут вас отвлекать. И всё вот эти предубеждения относительно Солженицына - диссидент, не диссидент, - всё это такая нынче малость и мелочность, в первую очередь, он - талантливый писатель, получивший Нобелевскую премию, во-вторую очередь, он собирал заметки и давал пищу уму. И эту правду его нужно принять. А мне всегда близки диссиденты. А вот эта ложь и предубеждение, что не буду читать Солженицына из принципа, как и Пастернака. Да, пожалуйста! Но такие произведения как "Раковый Корпус" должны быть прочитаны, понятны, здесь нет такой злобы и идеологии, как в "Архипелаге", который я в итоге надеюсь дочитать.
Чтение повести "Раковый корпус" не просто захватило, оно ворвалось в жизнь, как вихрь, заставляя думать, анализировать.... Перед глазами прошла вся моя жизнь. Мне пришлось взвесить на весах Вечности все свои интересы и ценности, а главное... я вновь с обнажённой душой предстала перед Небом, которое спросило меня: "С кем ты? Кого по жизни несешь в своем сердце? Кого являешь другим людям?" и ждало ответа... Удивительная повесть!
Советую прочитать, потому что человеку полезно увидеть все грани жизни, потому что в основном мы воспринимаем жизнь в таком виде, в каком она описывается в литературе, понятной и близкой для нас. Замечательная книга, которую я бы порекомендовала прочесть, но не каждому. Хоть я и написала слова, затертые временем, но цените, что имеете, пока здоровы, полны сил и можете жить, ведь тогда Вы можете получить все, кроме здоровья.

Может быть, я херовый человек. Но "Один день Ивана Денисовича" не вызывает у меня желания бессильно потрясать кулачком в сторону режима, огромной молотилки репрессий, советской власти и тд.

Нет, чтение этой книги всегда было моей личной реанимацией. Как укол адреналина прямо в сердце, как вскрытая грудная клетка, и прямо к сердцу электроды - хренак, как горло поперхнувшегося разрезать и вставить туда трубку, чтоб дышал. Так и "Иван Денисович" - глоток воздуха, глоток воды в пустыне, корка хлеба в голод.
После этой повести такая животная жажда жизни просыпается на уровне подкорки, спинного мозга, хребта. Иван Денисович - крутейший перец, очень его люблю.

И ещё одно. Ребят, вы попутали, я вам говорю чисто-конкретно. Язык вам не нравится. Это как Набокова в излишней изысканности обвинить. Какой-такой язык должен быть у деревенского мужика, прошедшего войну, в лагере? Интеллигентско-стародевически-консерваторский что ли? Матерится на латыни? Делать книксен на утреннем разводе? Так?
Я утверждаю и зуб за это даю - язык в Иван Денисовиче - прекрасный! Духмяный, запашистый, как загривок у чёрного свежего хлеба.

Перечитано раз в десятый точно, дальше - "Колымские рассказы".