Золотая роза

Константин Георгиевич Паустовский - имя из школы, которое знакомо всем, но мало кто (включая меня) по-настоящему знает творчество этого, по-своему выдающегося, писателя. Не претендуя на глубокие познания, скажу лишь, что для меня стала сюрпризом его дважды не состоявшаяся номинация на Нобелевскую премию по литературе, а также некоторые удивительные факты - например, он был любимым писателем Марлен Дитрих. Для меня же, во всяком случае пока, он остаётся одним из величайших певцов природы.

Возвращаясь с "Золотой розе", у меня остались смешанные впечатления от книги, которая стала основой многих других трудов советских писателей на эту же тему, - она мне показалась очень неоднородной, а с некоторыми сентенциями я вообще согласиться не могу.

Итак, условно первая часть прекрасна - она просто пронизана любовью писателя к своему "ремеслу", просто и забавно опровергает некоторые глупые стереотипы относительно того, как рождается книга, приглашает читателя на писательскую кухню, раскрывает писательство, как величайшее искусство.

Интересны напутствия писателям о важности правильного использования слова, дозированного внимания к подробностям.

Что меня покоробило, - это предложение делить слова на "хорошие" и "плохие", что, на мой взгляд, несколько странный подход с языку, ибо любым словам есть место и применение.

Вторая часть, некая энциклопедия замечательных людей, вызвала двойственные эмоции: некоторые эссе понравились, в них поверилось (Бунин, Чехов), а отдельные показались надуманными и неискренними (Горький). В целом, были они несколько штампованными, однотипно положительными, несколько восковыми что ли.

Третья часть тоже хороша, она о важности эстетического кругозора для писателя, ценности понимания искусства во всех его проявлениях. Наиболее ценным замечанием явилось, на мой взгляд, вынесенное в заголовок рецензии: Хороший вкус - это прежде всего чувство меры.

Пытаясь сделать вывод, не могу сказать, что у меня возникло острое желание перечитать всего Паустовского, но, однозначно, при оказии (которую зовут рандом:) буду с радостью знакомиться с его творчеством.

"Золотая роза" Паустовского возникла из крупинок золотой пыли. Золотые крупинки-"каждая минута,брошенное невзначай слово,глубокая или шутливая мысль,движение сердца или даже летучий пух тополя и огонь звезды в ночной луже". Паустовский рассказывает, как и он выковал ее из миллионов песчинок. Откуда получились "розы" у Чехова,Блока,Мопассана, Бунина, Горького,Гюго, Юрия Олеши и Михаила Пришвина, Грина и Багрицкого, Кипренского и Левитана,Пушкина и Есенина. (Это мой ненавязчивый способ ознакомить вас с содержанием книги, - kopi).
Вам нравится рассматривать облака? А коробочкой ваксы вы можете восхититься? Или пронзительно пожалеть об "одиночестве Луны"? К талантам Ивана Бунина принадлежали еще и эти. Каждое лето было для него особенным, каждое начиналось с "наступления поры прелестных облаков". Бунин, видимо,знал секрет "золотых песчинок", щедро разбросанных повсюду.
Знал Саврасов,разбивавший грязные окна в мастерской учеников и требовавший: "Пишите солнце!" и воспитавший таки Левитана, который "передал на полотне печаль русской природы и который "хотел смеяться,но не перенес на холсты даже слабую улыбку. Потому что пейзаж радостен,когда свободен и весел человек".
Наверное, знал о рассыпанном везде золоте Баратынский, написавший:" И спеет жатва дорогая, и в зернах дум ее сбираешь ты, судеб людских достигнув полноты".
Что-то случилось с миром и людьми, которые отказались от " золотых крупинок" счастья и занимаются выгодным собиранием и вложением бумажных ассигнаций разного достоинства. Высокие "собиратели" перешли на золотой металл, позабыв, что всякий металл полезен, а из этого - сплошная судимость...
Ибо "и цветы, и шмели,и трава, и колосья. И лазурь,и полуденный зной...Срок настанет-господь сына блудного спросит:
"Был ли счастлив ты в жизни земной"...
И ведь нужно успеть -не накопить!-а раздарить людям "золотые розы", что собирал ты всю свою жизнь...

Наверное, самая волшебная книга Константина Паустовского, кандидата на Нобелевскую премию. Она о том, как можно зорко видеть прекрасное и особенное в окружающем мире, как отбирать ценное из прожитой жизни и отображать его на бумаге, какие магические словесные сокровища можно использовать при создании произведения искусства. Она о том, как научиться писать книги.

Жизнь и книги - это как лепестки золотой розы, созданной когда-то парижским мусорщиком Жаном Шаметом.
Почему с увлечением читается "Золотая роза"? Она написана с вдохновением, свободно, блистательно, сочно, без привязок к фабуле и конкретным героям. И читать ее интересно потому, что самому автору очень интересно жить, видеть окружающий мир и людей и восхищаться ими. И отбирать самое ценное и прекрасное из жизни, как крупинки золотой пыли.
В книге есть явная отсылка к Диккенсу (история Жана Шамета и золотой розы, тут вспоминаются и "Лавка древностей" и "Наш общий друг", где также есть "золотой мусорщик"). Это лишь украшает книгу. Также писатель представил в книге самых любимых своих авторов.
Всем, кто любит прекрасное в жизни, кому интересно, как создаются книги, что есть замечательного в писательском труде - можно рекомендовать "Золотую розу" Паустовского.
Жаль только, что вторую часть "Золотой розы" сам автор посчитал неудачной и сжег. Сохранились только отдельные отрывки.

Рассказ о Золотой Розе – это, наверное, единственное, что я с уверенностью вспоминала из сочинений Паустовского. Теперь мой багаж знаний увеличился до книги «Золотая Роза» и стремится вобрать в себя и остальные произведения этого до боли искреннего автора.

Как он пишет…Нет, ну как он пишет! Нарисовать портрет человека одной яркой сценой из жизни, да так, что хочется сломя голову бежать за его биографией. Говорить об одиночестве не прилагательными, а обстановкой, действиями, людьми (мол, вы представьте сцену и сами все поймете). Показывать русскую природу живо и незамысловато, потому что такая она и есть. Вот что значит жить полной жизнью и до краев наполнять себя ею.

Возможно, меня так сильно трогает творчество русских писателей, потому что во мне течет славянская кровь. Я ведь знаю, что такое пустынный сад, чуть покусанный сумеречным морозцем или разношерстный веселый народ на переправе. Однако я уверена, что не читавшие Паустовского не обрели все то замечательное, что раскрывает на своих страницах автор.

А над этим стоило бы хорошенько задуматься.

(Где-то в альтернативной реальности)

У наставника было живописное лицо. Его ярко очерченный нос и резкие дуги бровей как бы вызывали к жизни целеустремленную остроклювую птицу, которая каждую секунду стремилась сорваться в полет. Когда наставник улыбался, складочки вокруг рта и носа разглаживались, и птица как бы красуясь распушала крылья. А иногда она скрывалась за очками, и тогда невольно притягивала взор пирамида мудрости в носогубных складках, которая переходила в пирамиду носа, возвышающуюся над учениками.

Учеников было 16 — ровно по числа парт в совершенно квадратном классе. Каждый — молодой перспективный росток таланта. А перед их внимательными лицами разместились стул и доска: обычный стул со спинкой и обычная, коричневая, школьная доска, вдоль которой вышагивал их наставник. Мела, как обычно не хватало, поэтому Константин Михалыч послал кого-то из самых легконогих гонцом к завхозу. Говорят же садовники, что некоторым растениям мел идет на пользу. Вот и Константин Михалыч чувствовал себя сейчас завзятым садовником. Его пока зеленые «саженцы» — ну они же и вправду сидят, хоть и кривовато, — а он сейчас возьмется за воображаемые ножницы, чтобы подравнять их дикие мысли-побеги, придать им форму и нужное направление. А то вырастут графоманами и понапишут макулатуру какую-нибудь. Впрочем, героическое и воспитательное значение литературы ясно для всех в классе, но не все понимают, как добиться нужного эффекта в текста. И уж точно мало кто подозревает, что больше всего писателю надо работать над собой, а не над текстом, чтобы писать по-настоящему хорошо. Хм, нет, обойдемся даже без наречия, просто «чтобы писать по-настоящему».

Константин Михайлович сам писал с юных лет, но то все были стихи, похожие на мусор, а за ними пошли такого же сорта рассказы. И только с первыми жизненными потрясениями, точнее, после первого столкновения с реальной жизнью, пусть и не на своем опыте, он проникся «настоящестью». А вот в силу литературы он верил всегда. Он считал это даже очевидным, ведь не нужно же доказывать мыслящему человеку, что он нуждается не только в пище физической для живота своего, но и в пище духовной — для ума, для сердца, для души (впрочем, в это было верить тогда неприлично, однако, наблюдая за жизнью, он вынужден был допустить существование столь религиозной субстанции как вполне реальной составляющей человека обыкновенного). Так или иначе, он верил, что если хоть на минуту замолкнет литература, то это будет равносильно смерти народа. Этого нельзя было допустить. Поэтому его личным призванием — кроме провозглашения настоящей жизни в рассказах и романах, — стало научение этих зеленоусых юнцов, только-только вооружившихся пером.

Да, на склоне лет он узрел и это свое призвание. Между прочим, какое интересное слово, надо будет разобрать его с «ростками». Оно родилось от слова «зов», да? А ведь если человека приходится куда-то звать — значит, сам бы он туда не пошел, да? Призывать человека приходится только к выполнению долга и трудной задачи. Поэтому литература — не столько искусство, не столько даже вдохновенное порхание от слова к слову, сколько тяжелейший труд. А порой — даже отречение от реальной жизни, которая единственная и питает настоящую литературу. Хм, Константин Михайлович почувствовал, что уже повторяется.

На одном из недавних занятий он рассказывал о самоотречении Ван Гога. Художник или писатель — невелика разница. Во всяком случае, «героическое и воспитательное» можно распространить на любой вид искусства, способный воздействовать на триединство восприятия человека (ум-сердце-душу, то есть). Итак, трудно найти пример большего отречения от себя во имя искусства, чем жизнь Ван Гога. И мало кто может это оспорить. Но все же был среди его «саженцев» один настолько колючий и неподатливый, что, казалось, нет способа развить его в благоухающий цветок поэзии, или нежно цветущее фруктовое дерево короткой прозы, или, в идеале, раскидистый и могучий дуб большой прозы. Может быть, среди его сада затесался кактус? Как там его звали? Ричард? Рик? Но Константин Михалыч не отчаивался — он вообще чай не любил, — в конце концов, и кактус можно заставить расцвести. Так вот, тот Ричард слушал историю про героизм импрессиониста с явно считываемым отвращением на юном лице. Как будто съел в столовой что-то не то, и в тот момент пытался сдержать тошноту. Бормотал что-то про пропаганду и опостылевшие лозунги, но Константин Михалыч не знал, что имелось в виду. Сильнее всего наставник поразился, когда узнал, что Рик обожает картины Ван Гога. Как же можно отрицать его самопожертвованческую биографию? Как можно отрывать творение от творца? Важно все: от рождения до политических взглядов. Разве жизнь — это мелочь? Ах, как трудно порой понять подрастающее поколение…

Пока бескрылый гонец не вернулся с мелом, наставник продолжал анализировать минувшие занятия и мысленно составлять план, о чем рассказать на этот раз. Вообще-то у него не было какой-то связующей нити между уроками, которые он хотел преподать подрастающему поколению, поэтому всякий раз он мог говорить о чем угодно, лишь бы не повторялся. Он уже рассказывал им о многом. О том, как сам стал писателем. Как рождается замысел, а точнее — чем обусловлено рождение замысла. Что такое вдохновение и чем от него отличается настоящий труд писателя. О том, что писатель предполагает, а персонажи располагают (герои почти всегда бунтуют, и это нормально). О том, где брать материал для творчества. Кстати, если уж об этом зашла речь, его уроки были ничуть не хуже, чем все эти новомодные воркшопы в не менее модных писательских мастерских. Но его имя не так прославлено, и он не склонен продавать себя направо и налево, поэтому мало кто знает о его уроках для молодых писателей. А зря, а зря. Впрочем, это немного нескромно, хотя наставник был уверен, что умеет «писать по-настоящему», но ведь нескромно, нескромно ведь, так и загордиться недолго... В итоге Константин Михайлович просто вернулся мысленно к учебному плану.

Что там было дальше? Ах, с удовольствием наставник вспомнил трех- или четырехчасовую лекцию о значении слов. Кажется, один час точно ушло на описание всех видов дождя — какое прекрасное вышло занятие! Потом было даже как-то не интересно — но только в сравнении. На самом деле, для будущих настоящий писателей все его наставления должны быть на вес золота. Он не понимал таких, как этот колючка-Рик, который мог слушать и, — как невежественно! — ворчать. Возможно, чтобы чему-то научить этого сопляка-строптивца, стоит провести лекцию с приглашенными гостями? У Константина Михалыча точно завалялись контакты Гайдара, Чехова, Толстого, Пришвина и Багрицкого. Как вариант — можно позвать Достоевского, сдается, он нравился Рику, — но Федор Михайлыч придет, только если ему заплатить. А что поделать? Вечно беден, как колхозная мышь. Гюго звать не стоит, как и Бальзака. Но если первого — потому что он почти наверняка умер (Константин Михайлович лично знал несколько людей, которые побывали на его похоронах и очень этим гордились), то второго — потому что этот точно научит плохому. Воспитатель нравов из него никакой, взять хоть тот анекдот с монашкой, кхм, кхм.

Что ж, этим стоит заняться с оказией в другой раз, а пока тема сегодняшнего занятия… О, придумал! Как раз и мел принесли. Сухими подрагивающими руками Константин Михалыч выхватил у безликого молодого писателя мел и размашисто вывел белым по коричневому: «Значение художественной подробности в литературном тексте». Пришла пора было научить эту зелень чему-то полезному.

Последний раз  я читала что-то у Паустовского школе, и к сожалению совсем не помню своих впечатлений.  И даже с радостью и большими ожиданиями бралась за сборник (как оказалось) Золотая роза.

Да спасибо моей внимательности, о том что это сборник не связанных  между собой рассказов, я поняла уже в процессе. Есть у меня предвзятое отношение к сборникам. К сожалению далеко не всегда с ними складывается. В этот раз скорее получилось, чем нет.

Рассказы ни как не связанны хронологически, в них нет общего героя или событий. Но они все так или иначе затрагивают творчество и писательский труд. Паустовский с невероятной любовью и трепетом делится своими размышлениями, своим опытом в писательстве. Слог его прекрасен и это отдельное наслаждение. Но именно из-за малой формы рассказа иногда мне не хватало времени насладиться историей, прожить ее. И это несколько смазало общее впечатление.

Но Паустовский очень хорош, я однозначно к нему вернусь, возможно есть смысл читать сборник не подряд а с промежутками проживать каждую историю уже после прочтения, растягивать время в ней. Но как всегда именно времени нам все ми не хватает.

За последнее время прочитала несколько воспоминаний/размышлений писателей ХХ века, и как же это прекрасно написано! Поверьте мне, ни одна подобная книга современных нам писателей не оставит вас с такими ощущениями и размышлениями, как мысли представителей того поколения. Здесь столько красоты, доброты, уюта, печали, которые заставляют ваше сердце трепетать и воодушевляют вас, совершенно непередаваемое и ни с чем не сравнимое впечатление.

Книга Золотая роза представляет собой (как говорится в послесловии) первую работу Константина Паустовского о писательском труде, ведь так много еще осталось за кадром, а работы в этом направлении - непочатый край.

Здесь автор невероятно красивым языком делится своими мыслями о том, каким стоит быть писателю, чтобы оставить след в душах читателей своим творчеством; как важно найти "свой звук"; почему так важно писать прозу с определенным ритмом, чтобы читатель следовал за писателем, не спотыкаясь. Делится заметками о други писателях, уроками, которые он узнал благодаря окружающим его людям. Здесь автобиографические воспоминания тесно переплетаются с художественным вымыслом, когда автор включает истории, небольшие рассказы, возникшие из под его пера. А как он рассказал об открытой стране, которую впоследствии назвали Флоридой!

Книга, сложно поддающаяся классификации. Не биография и не пособие по писательскому искусству. Зарисовки без конкретного плана, душевный разговор. Самое то для того, чтобы отвлечься от ежедневной суматохи.

В Паустовском подкупает любознательность, желание узнать как можно больше об окружающем мире. Будь то незнакомое слово в стихотворении Есенина (ветряной "свей") или лоции моряков Каспийского моря, или борьба с расширением пустыни - всё ему немедленно интересно. Подкупает и искренняя любовь Паустовского, проведшего детство в Киеве, но впоследствии отдавшего своё сердце Средней России, к своей земле, к народу, к языку. Заметно в нём отсутствие высокомерия, ощущение сопричастности всему человеческому роду. Во всём Паустовский видит красоту и искусство;  последнее же для него надежный инструмент для п(р)обуждения зрителя/читателя к высокому.

Видно, это и есть подлинный гуманизм.

С Паустовским у меня сложные отношения. Не буду спорить, что он хороший писатель, но совершенно не моего темперамента. Не тянет меня ни к зельеварению, ни к наблюдениям природы, а ведь именно это - значительная часть творчества автора (взять хотя бы его описание леса в конце книги, и мож, и болотце - все имеет для него свою прелесть и огромую ценность). Я еще смогла поставить высокую оценку его воспоминаниям, но это потому, что пришлась его жизнь на лихолетье, и было мне интересно поездить с ним по стране, раздираемой лихорадками революции и гражданской. В этом же произведении время от времени идут лирические вкрапления каких-то премилых девичьих историй, только с грустной концовкой, дань реализму. Мне даже сложно датировать эти вещи. Иной раз, кажется, он пишет о дореволюционной России, ан, нет, проскакивает уже послевоенная дата. А в другой, настраиваешься на 50-е годы, опять нет, понимаешь, что войны еще и не было, жив Аркадий Гайдар.
Более-менее интересно было его словарное творчество. Но словарь, о котором он писал, ведь уже был составлен Далем, разве что он хотел бы его дополнять. Затем автор рассказывает о некоторых литературных приемах, о важности подробностей, но не всех подряд, а только подчеркивающих идею. Это здорово, для литературоведов или начинающих писателей. Но тут тоже встает вопрос, ремесло ли это, возможно ли этому научиться? Можно улучшить свои задатки, но если их нет, то нет. А мы получили плеяду советских писателей - выходцев из литинститутов, которые пишут более-менее, ни шатко, ни валко. Они были обласканы и оценены тогда, но их мало кто вспоминает теперь, когда ушла в прошлое актуальность тем героев пятилеток. Выходит, как бы ни писали, как бы ни подбирали слова и подробности, но войти в крупную литературу все же не смогли?
Попытался он обратить внимание на различную манеру письма в творчестве писателей, но и тут, как назло, лишь изредка он затрагивал интересных мне персон. Разве что совсем уж отстраненно посмотреть на диапазон писательских взглядов и их различные приемы.
Так и вышло, что только некоторые из мыслей автора заинтересовали меня и заставили задуматься. Большая же часть не произвела особого впечатления и никак не отозвалась в моем сердце.