— Пусть у всех будут равные возможности, — говорю я. — Потому что иначе получается гнусно. А ты чего желаешь?
— Виноградную шипучку.
Литература о людях, больных чем-то, о людях с ограниченными возможностями, всегда вызывает споры. Можно считать выбор такой темы попыткой манипулирования чувствами читателей: жалей, грусти, сочувствуй, плачь! Другое дело, что любая книга так или иначе стремится воздействовать на читателей и, если ей этого вовсе не удаётся, значит, не так уж она хороша.
При разговоре о книгах, повествующих о не совсем здоровых — физически или душевно — людях, их можно условно разделить на две категории: те, где недуги описываются походя, как что-то неважное, как факт, занимающий своё место в сюжете, но не сдобренный психологизмом, и те, где они — сам двигатель сюжета, не просто факт, а возможность через него показать чувства, стремления, переживания героя и окружающих его людей. Последние стоит считать инклюзивной литературой, то есть литературой, которая помогает войти в мир тех, кто отличается от большинства, и постараться понять этот мир.
Поразительно, но именно такие книги дают в конце концов возможность не только задуматься, что чувствуют больные чем-то, но и осознать, как вообще живут, мыслят и ощущают все люди. На примере книги «Правила. Не снимай штаны в аквариуме!» Синтии Лорд это особенно заметно.
Главная героиня — двенадцатилетняя девочка Кэтрин, она пишет своему брату-аутисту Дэвиду правила: если кто-то опаздывает, это не значит, что он не придёт, торт нужно есть вилкой, а не руками, нельзя бросать вещи в аквариум, нельзя заглядывать во все подряд комнаты в чужом доме. Все эти правила кажутся очевидными, ведь все живут по ним, не жить по ним — ненормально. И даже страшно осознавать, что для кого-то, например, для мальчика-аутиста, это не так: он воспринимает мир иначе. Для него нет правил приличия, он с трудом и достаточно поверхностно понимает чувства людей, он сам чувствует по-другому, он не имеет представления об этике, ведь это не что-то важное, ведь его жизнь — это застывшие алгоритмы действий, это чёрное и белое — без оттенков, — это непонимание чужих поступков, нераспознавание лжи и иронии, это использование чужих слов, когда нет своих, а своих нет почти никогда. Аутист не чувствует стыда. Для него важнее своё спокойствие, чем чьи-либо чувства — те, которые он вообще не считывает по выражению лица и интонации, — а спокойствие для него жизнеобразующе, и его можно достичь только при выполнении определённых действий: прослушивании одной и той же кассеты, регулярных поездках в видеопрокат, в контроле над дверями в подвал — они обязательно должны быть закрыты! — и нетерпении — визге! — от громких звуков.
Кэтрин любит брата, но неудивительно, что её чувство — это не что-то абсолютно светлое и незамутнённое. Она его стыдится, она ревнует родителей, которые уделяют Дэвиду больше внимания, чем ей. Она балансирует между попытками принять его таким, какой он есть, и горячим желанием и невозможностью изменить его и сделать нормальным, ощущением несправедливости и бессилия: «Я разглядываю волосы у него на макушке. Как он может быть таким безупречным снаружи и абсолютно исковерканным внутри?»
Легко сказать — живи, думай, поступай как надо, по-доброму, по совести. Но на деле… все частенько испытывают те чувства, которые не хотели бы, ошибаются, думают, как не стоило бы, и стыдятся своих же мыслей. Легко сказать — будь сильным, принимай всех, никого не стыдись, думай только праведно. Сказать-то легко…
Да, Кэтрин здорова, у неё есть то, чего никогда не будет у Дэвида, но, если бы одно только здоровье было залогом счастья, в мире было бы куда больше довольных жизнью. Потому что, к сожалению, состояние складывается из кучи факторов от черт характера, удачи в делах и общении с окружающими до того, съел ли человек на завтрак свои любимые хлопья.
Кэтрин задумывается о том, о чём многие в её возрасте — да что там в её возрасте! кто-то и до старости — не помышляют. Она пытается совместить — пусть и не вообще, а только в своей жизни — два мира: мир «нормы» и мир людей не таких, как все. Она пытается и налаживать отношения с братом, и подружиться с новой соседкой, и общаться с сильно парализованным мальчиком из клиники, которую посещает Дэвид. Но разве это просто — не обидеть кого-то из мира больных чем-то из мира здоровых? Разве просто сказать: «Мой брат и мой друг не такие, как все, но, конечно, ты это легко поймёшь и примешь, девочка в классном купальнике, которая никогда с таким не сталкивалась». Легко сказать, что новая соседка, мучимая своими переживаниями — родители разъехались, — поймёт. Хочется сказать: «А зачем нужен такой друг, который не поймёт!» Но речь ведь идёт о двенадцатилетней девочке, которая просто хочет сбежать из мира правил Дэвида в мир правил обычных людей, тех, у которых «в гостях всё просто. Никто не кидает игрушки в аквариум, никому нет дела, закрыта дверь в подвал или нет, никто не станет вопить, если только огромный мохнатый паук не залезет в рукав».
А ведь если задуматься, у всех людей очень много правил, мы все живём по ним: что можно делать, а что нет, что говорить можно, а о чём стоит промолчать. «Иногда люди смеются. А иногда насмехаются». «Если человек расстроен, не стоит заговаривать с ним о своих проблемах». «Иногда люди не отвечают, потому что не слышат. А иногда — потому что не хотят слышать».
Взрослея, мы тоже учим тучу правил, даже не задумываясь, что это они, не воспринимая их таковыми. Так постепенно рушится мир детства, мир, где можно всё, где поначалу правила кажутся странными — взрослые так живут, ну и глупые они, — чем-то, что стоит перенять, чтобы притвориться таким же, а после становятся аксиомами. Раз — и детство-то кончилось.
Жаль, что восприятие аутиста другое, что не так просто совместить его алгоритмы действий и правила поведения в обществе, и нельзя винить Кэтрин и её родителей, что они в чём-то ошибаются, когда дело касается Дэвида, да и вообще отношений в семье. Легко сказать… Но непросто, оказавшись в такой ситуации, воспринимать её только рассудком, отказаться от чувств, усталости, разочарований, стыда, страха, от всего, что наваливается, от невозможности всегда следить за всем и угождать не то что всем — об этом речи не идёт, — но тем, кого любишь, включая себя.
Кэтрин же правда старается и самой быть счастливой, и радовать брата, и новую приятельницу, и нового друга Джейсона.
Джейсон парализован, он не может ни ходить, ни говорить, только немного неловко двигать руками и показывать на карточках слова. Кэтрин замечает сухие-стандартные фразы в его разговорнике и думает, как ему должно быть обидно не иметь возможности сказать, что ему не просто «грустно», «радостно», «плохо», «нравится». Она делает ему карточки с фразами: «Обалдеть!!!», «Вонючка!», «Гнусно», «Мне-то что» — и, пожалуй, до конца не осознаёт, что у неё очень много жизни, кроме Джейсона, у него же довольно ограничен круг близких людей, тех, кто старается его понять. Джейсону ведь в чём-то хуже, чем Дэвиду: тот физически может что угодно и даже полноценно не осознаёт свою болезнь. Джейсон же всё понимает, и он ощущает, что не всё может, что он в своём теле заперт. Но у него есть сила, которой не хватает многим, сила пытаться и пробовать, не бояться, не оглядываться на других. Он, как получается, играет на синтезаторе, мечтает о гитаре, хочет побегать — да хоть проехаться с ветерком! обалдеть!!! — и честно, не увиливая, говорит с Кэтрин о том, что у него на душе.
Именно он показывает Кэтрин, как часто мы оправдываемся правилами, загоняя себя в клетку из них и чужих мнений, из чужих взглядов, из желания угодить кому-то, из страхов, из заблуждений, из стыда.
Иногда правила — это не что-то непреложное. Иногда правила — лишь подсказки. Иногда стоит задуматься, следовать ли им.
Иногда правила даже лучше нарушить.
Конечно, легко сказать… Но, уже сказав, признавшись себе и другим, проще и решиться, поступить так, как хочется.
Так что пусть всё кончится моим правилом: «Иногда бывает сложно говорить о важном честно, но это обязательно нужно делать».
5 понравилось
