Mary

И тоскуя,и стыдясь,он чувствовал,как бессмысленная нежность- печальная теплота,оставшаяся там,где очень мимолетно скользнула когда-то любовь,- заставляет его прижиматься без страсти к пурпурной резине ее поддающихся губ,но нежностью этой не был заглушен спокойный насмешливый голос:"А что,мол,если вот сейчас отшвырнуть ее?"

Он заметил, что во второй раз проходит той же улицей, узнал ее по витрине, полной жемчужных ожерелий. Он стал и мельком проверил давнее свое отвращение к жемчугам: устричные геморроиды, круглявые, с нездоровым отливом.

Он лежал навзничь, слушал свое прошлое.

Говорить было темно.

«самая существенная часть биографии писателя — это не перечень его приключений, а история его стиля.

Не брезговал он ничем: не раз даже подавал свою тень подобно многим из нас.

вся жизнь ему представилась съемкой

...ведь с Россией — кончено. Смыли её, как вот, знаете, если мокрой губкой мазнуть по чёрной доске, по нарисованной роже

Она слезла на первой станции, и он долго смотрел с площадки на ее удалявшуюся синюю фигуру, и чем дальше она отходила, тем яснее ему становилось, что он никогда не разлюбит ее. Она не оглянулась. Из сумерек тяжело и пушито пахло черемухой

В этой комнате, где в шестнадцать лет выздоравливал Ганин, и зародилось то счастье, тот женский образ, который, спустя месяц, он встретил наяву. В этом сотворении участвовало все, – и мягкие литографии на стенах, и щебет за окном, и коричневый лик Христа в киоте, и даже фонтанчик умывальника.

Старому - прочь, новому - добро пожаловать.

А я на числах, как на качелях, всю жизнь прокачался.

Как большинство стареющих поэтов, он был склонен к простой человеческой логике.

В легкой синеве неба, еще не потеплевшей после ночи, розовело одно тонкое облачко, и было что-то не по-земному изящное в его удлиненном очерке.

Тут же, на мокром столе, прилипли сучки, листики, меловые червячки птичьих испражнений.

Старый, зеленовато-серый, деревянный дом, соединенный галереей с флигелем, весело и спокойно глядел цветными глазами своих двух стеклянных веранд на опушку парка и на оранжевый крендель садовых тропинок, огибавших черноземную пестроту куртин.

Он был из породы людей, которые умеют добиваться, достигать, настигать, но совершенно не способны ни к отречению, ни к бегству, – что в конце концов одно и то же. Так мешались в нем чувство чести и чувство жалости, отуманивая волю этого человека...