Mary

Да и не все ли равно, откуда приходит нежный толчок, от которого трогается и катится душа, обреченная после сего никогда не прекращать движения.

...всё это теперь развернулось, переливчато сверкнуло в памяти и снова свернулось в тёплый комок, когда  Подтягин, растерянно, через силу, спросил:
- Давно ли вы покинули Россию?
- Шесть лет...

И глядя на небо, и слушая, как далеко-далеко на селе почти мечтательно мычит корова, он старался понять, что все это значит - вот это небо, и поля, и гудящий столб; казалось, что вот-вот сейчас он поймет, - но вдруг начинала кружиться голова, и светлое томление становилось нестерпимым.

Теперь он испытывал гордость, но эта гордость вдруг утратила всякий вкус, когда Мартын спросил себя, мог ли бы он снова, уже по собственному почину

Вечером, слышу, за стеной вы прокашлялись, и сразу по звуку кашля решил: земляк.

На него нашло то, что он называл "рассеянье воли". Он сидел не шевелясь перед столом и не мог решить, что ему делать: переменить ли положение тела, встать ли, чтобы пойти вымыть руки, отворить ли окно, за которым пасмурный день уже переходил в сумерки... Это было мучительное и страшное состояние, несколько похожее на ту тяжкую тоску, что охватывает нас, когда, уже выйдя из сна, мы не сразу можем раскрыть, словно навсегда слипшиеся, веки.

Мир кругом был насыщен рубиновым угаром греха

Этот день его, как и предыдущие, прошёл вяло, в какой-то безвкусной праздности, лишённой мечтательной надежды, которая делает праздность прелестной. Бездействие теперь его тяготило, а дела не было.

Он вместе с тем утверждал, что Россия завершена и неповторима, - что её можно взять, как прекрасную амфору, и поставить под стекло. Печной горшок, который там теперь обжигался, ничего общего с нею не имел.

С миндальных деревец облетели лепестки и лежали, бледные, на тёмной земле мокрой дорожки, напоминая миндали в прянике.

«Осталось четыре дня: среда, четверг, пятница, суббота. А я сейчас могу умереть…»

На этих снимках Машенька была совсем такой, какой он ее помнил, и теперь страшно было подумать, что его прошлое лежит в чужом столе.

Пять извозчичьих пролеток стояли вдоль бульвара рядом с огромным барабаном уличной уборной, – пять сонных, теплых, седых миров в кучерских ливреях, и пять других миров на больных копытах, спящих и видящих во сне только овес, что с тихим треском льется из мешка.