Maskva-Petuškai

Сюрреализм данного произведения не может оставить равнодушным никого. Вам или понравится, или отвернет, если не навечно, то очень надолго. Но я себя все равно отнесу к тем немногочисленным читателям, которые останутся где-то в серединке.

А поступлю я так, по нескольким причинам. Во-первых, первая половина книги мне понравилась. Не исключено, что причины этого феномена кроются в полутора литрах бархатного эля, иссякшие как раз на середине повествования. Во-вторых, вторая половина книги мне не понравилась. Кроется мысль, что виною тому три кружки горячего чая с лимонным соком, в понедельник сменившие субботнее пивко. Так и буду я болтаться где-то в серединке, между Москвой и Петушками...

По сюжету Венедикт едет, даже скорее бежит, из столицы в Петушки, к неизвестному младенцу, знающему буквы, и Царице с косой до попы. По дороге нельзя без выпить, а где выпить, там попутчики-собутыльники, а где собутыльники - там житейские истории... И так далее. Квинэссенция алкогольного бреда, начавшаяся с моим чаем, хоть и не впечатлила, но хорошо показала душевные переживания героя.

Начитка аудиокниги в исполнении Сергея Шнурова мне не очень зашла - специфический у него говорок, хотя как персонаж он идеально подходит для этой постмодернистской поэмы. Но поверьте, читать это глазами оказалось куда сложнее - я пыталась в перерыве между пивной субботой и чайным понедельником. Не зашла дальше одной главы, и ту перечитав трижды.

Конец частично был предугадан, но насчет финала можно поспорить. Я вычитала в рецензиях много предположений, но сама склоняюсь к замечательным коллегам Ерофеева, о которых он писал в самом начале. Почему-то вот так мне кажется.

Алкаш забрался в поезд и едет. Сюжет дополняют попутчики-собутыльники, разглагольствования главного героя и его общение с мифическими персонажами.

Серьезно? Эту книгу напечатали и ее кто-то читает? Еще и оставляет хвалебные отзывы? Конечно, может это крик души автора для своего времени и места. Но! Искать в этом какой-то глубокий смысл? Лично мне рассуждения алкаша,  эта атмосфера пьяного угара, приход различных белочек - все это глубоко чуждо, скучно, пошло. Как можно разглядеть в опустившемся человеке хоть толику разума? Как проникнуться к нему симпатией? Для меня ответ один - никак.

Книга далась мне с большим трудом, несмотря на ее малый объем.

Для кого это написано? Для любителей литературы "погорячее" - чего-то эпатажного, необычного, выходящего за рамки обыденности. Поэма напомнила мне произведения "потерянного поколения" - та же атмосфера, странные герои с измененным состоянием.

Я даже не помню откуда у меня давным-давно, лет эдак десять назад появилась эта книга в списке на прочтение. Вероятно, мне ее кто-то посоветовал, причем наверняка в восторженных выражениях. И это в очередной раз подтверждает правило "хороша ложка к обеду", мне кажется что как раз в то время она мне могла понравиться, но чего рассуждать, прочитала-то я ее только сейчас и мне не зашло.
Начинается эта история со стакана зубровки, продолжается литрами вина, водки, сомнительных коктейлей, хереса и прочих горячительных. А заканчивается закономерно глюками в духе "Страха и ненависти в Лас-Вегасе". При этом герой наш едет в поезде, собственно, вся книга и описывает его поездку из Москвы в Петушки к любовнице.
Я понимаю что философии и мыслей о сущности бытия в этой книге предостаточно, но, честно, за всей этой алкогольной ширмой даже не хочется их разглядывать. При этом, однако, я не могу сказать что книга откровенно плоха.

Впервые я прочла сие лет в 19, будучи студенткой, по наводке представителей богемной (псевдо)интеллигенции, в кругах которых я тогда не то чтобы вращалась, но немного на орбиту занесло.
Тогда весь этот модернизм неплохо так мне голову вскружил, помню это ощущение, что ни черта толком не понятно, но кажется, что дико круто, смело и умно.

Недавно с подругой общались, она вспомнила цитату про "отчего ты, Веничка, грустный". После чего решила перечитать.

Что сказать. Драма, адская бездна и черти. Мерзко, жутко и страшно становится, когда это читаешь.
При том всё, что там написано, - правда, она и сквозь гротеск, сквозь весь трэш и фарс проступает кровавым контуром.
Хочется бежать от такой правды, бежать и прятаться в спортзале с яркими огнями, с громкой музыкой, с улыбающимися энергичными тренерами, бежать от блюющего кровью, блаженного Ерофеева, потому что если это правда, то нахер она, такая правда, и уж лучше обманываться.
Да, беспросветность жизни, да, бесконечное одиночество человека, а если ты имеешь особенность призадуматься над бренностью бытия, так и вообще невыносимо..

Но я полагаю, что это изъян, изъян в человеке вот такое, и предрасположенность к алкоголизму, наркомании, и этого бояться надо и бежать со всех ног - в спортзал (как сказано выше), в горы, в лес, на велосипед, разгонять кровь, не думать, насильственно выжигать из себя эту склонность к рефлексии.

В авторе же меня поражает то, что он упивается этой рефлексией, он её воспевает и поэтизирует, как и свой хронический алкоголизм. Это падение, но падение как бы красивое, с шармом такое планирование. Но сквозь "тонкие аллюзии", самоиронию и прочее сочится кровь, и если кто-то может это игнорировать, он, мне кажется, эту книгу совсем иначе воспринимает. И те девочки, которые пишут рецензии навроде "классно бы эту книжку и 2 литра пива - да в электричку", они пропасти этой не видят, и они, наверное, поэтому счастливые люди.
Но там пропасть, там жуть и кошмар, и ещё страшно мне, что я так воспринимаю эту "поэму": это означает потенциальную близость к этой пропасти краю, то, от чего бежишь...

"Слеза комсомолки" и конфеты "Василёк", страстно хочешь попасть в Петушки, но попадаешь постоянно на Курский вокзал, и уже не веришь, что есть где-то эти Петушки, и не надо уже в Петушки, а только лишь пусть не так хреново будет, и ты пропащий напрочь человек, и ничего уже никогда не будет, и Петушков - не будет, и даже Курского вокзала тебе уже не видать, и всё в бреду и в тумане - и множество людей, и блондинка, и мальчик, а вообще ты катастрофически один во враждебном мире, где даже магазины закрыты, и нет пути...

Хватит. Я тоже могу эти сопли по тарелке размазать и бантиком украсить, но лучше всё-таки в спортзал. А слогом и чУдными метафорами меня не вдохновишь.. Да, это всё вроде как красиво, но я, к сожалению, знаю, что обычно за этой красотой стоит. И людей таких, подобных автору, знаю, сталкивалась. И они меня совершенно не вдохновляют, потому что в них нет силы, а от слабости, даже облеченной в одежды духовности и интеллигентности, меня тошнит.
И да, я понимаю, что не способна в полной мере понять глубину сего произведения, однако твердо убеждена, что и это "полное понимание" не изменило бы сути сказанного.

Свое мнение к прочитанной книге я отражу цитатой из нее же :

"- Так это вы, Ерофеев? - и чуть подалась ко мне, и сомкнула ресницы и разомкнула...

• Ну, конечно! Еще бы не я!

• Я одну вашу вещицу - читала. И знаете: я бы никогда не подумала, что на полсотне страниц можно столько нанести околесицы. Это выше человеческих сил!
• Так ли уж выше! - я, польщенный, разбавил и выпил. - Если хотите, я нанесу еще больше! Еще выше нанесу!.."

  Если в книге и есть скрытый смысл, то я его не увидела.

Впервые прочел "Москва-Петушки" в 90-х, но только сейчас, перечитав, понял, что это действительно поэма, причем, поэма великолепная. Вот он - русский религиозный экзистенциализм.

Социум осуждает алкоголиков, и люди привыкли относиться к ним с жалостью, осуждением или пренебрежением. Но задумывались ли вы, что у алкоголиков есть свой особенный мир, в который трезвенник проникнуть просто не сможет. Проснуться в другом городе, испытывать приключения с полной остротой их восприятия и попадать в ситуации, в которые никогда не попадет трезвый, в минуту сойтись, понять и принять другого человека, обрести с ним общий язык, ощутить безмерную радость родственности и единения?

Это пьяные иллюзии, скажете вы. А разве наша жизнь - не сплошные иллюзии?

По какому праву мы считаем, что наш мир лучше и достойней, если мы редко испытываем и сотую долю тех ярких ощущений и впечатлений пьющего человека? Что мы можем предложить взамен? Нашу косность, закрытость, стереотипы своей серой жизни в обретении "квартиры-машины-жены-детей-отпуск-два-раза-в-год" с ее днями, удручающе похожими один на другой? Рутину непонимания и неприятия другого человека, эгоцентризм и отсутствие милосердия и сочувствия? Ценности общества потреблятства?

Чем нам кичиться? Что ответим мы Веничке?

Возможно вся эта "кухонно-алкогольная философия" не по мне, возможно - "не мой" стиль изложения, но мне не понравилось... Из биографии писателя: "...Работал в Коломне грузчиком, подсобником - на строительстве московских Черемушек, во Владимире - кочегаром-истопником, милиционером - в Орехово-Зуево, приемщиком винной посуды - снова в Москве, бурильщиком в геологической партии на Украине..." Вот такие впечатления у меня и возникли - этакой непросыхающий грузчик-кочегар-рабочий на соответствующем языке сетует на свою нелегкую судьбу и рассуждает о вечном... Конечно, в России всегда с симпатией и снисхождением относились к сирым, убогим и пьяницам... Но - это литературное произведение, что называется, "не мое"...

В тибетском буддизме известны шесть разновидностей бардо – промежуточных состояний. Бардо рождения, жизни, умирания, а также бардо сна и медитативной концентрации нас не интересуют – не нужно быть архатом для того, чтобы пережить каждое из них. Мы будем говорить исключительно о бардо дхарматы – интервале, когда ум переходит в изначальное состояние своей природы.

Именно это состояние великий русский мистик Венедикт Ерофеев описал в последних строчках своего повествования о духовном путешествии из ниоткуда в никуда: «И с тех пор я не приходил в сознание, и никогда не приду».

Для обычных людей бардо дхарматы является первой фазой посмертного опыта, но просветленные могут входить в него посредством особой духовной практики, сопровождающейся приемом сильнодействующих субстанций. Ерофеев использует для этих целей древний ритуальный напиток под названием «ханаанский бальзам», который он выводит в своем произведении под видом алкококтейля. Естественно, в его состав не входят ни денатурат, ни пиво, ни политура – это сделано, дабы отвадить профанов, которые вместо просветления отправятся в НИИ Склифосовского с сильной интоксикацией.

К слову, все остальные коктейли и вовсе выдуманы для отвода глаз (да и вообще это всего лишь тонкая лингвистическая шутка: «коктейли» – cock tails – в переводе означают «хвосты петушков»). Однако в рецепте ханаанского бальзама содержится, по словам Ерофеева, не только «и каприз, и идея, и пафос», но и «сверх того еще метафизический намек».

Не будем напрямую говорить, в чем заключается этот метафизический намек, но чтобы все-таки приоткрыть немного завесу тайны, используем язык алхимии. Речь здесь идет о сопряжении духа (спирта, spiritus, в его светлом – денатурат – и темном – политура – ипостасях) с материей (подобно тому, как пиво состоит из солода, хмеля и пивных дрожжей, алхимическая materia prima состоит из серы, меркурия и соли). Sapienti sat.

Скажем еще несколько слов о ханаанском бальзаме. В его названии содержится отсылка к Ханаану, который в духовном смысле является Землей Обетованной, т.е. раем, а в физическом – финикийскими владениями, где заживо сжигали людей в качестве жертвоприношений. Тут впору задуматься, почему для семитов рай – это там, где «огнь неугасимый и скрежет зубовный», и не является ли имя Израиль (Богоборец) одним из многочисленных прозваний самого знаменитого иудео-христианского богоборца, более известного под именем Люцифер (Светоносный). Но это выходит за рамки нашего исследования.

Итак, под действием этого бальзама, который как бы сжигает человека изнутри (ср. «трубы горят»), герой Ерофеева совершает то, о чем подробно писал, например, Мирча Элиаде в своей фундаментальной работе «Шаманизм: архаические техники экстаза» и что является общей мифологемой для многих верований, известной как катабасис, или сошествие в ад.

Исторически первым, кто это сделал, был шумерский Гильгамеш. Видимо, этот факт наряду с внешней схожестью с мескалиновым bad trip и дал видному российскому шумерологу В.О. Пелевину основания плотно заняться несвойственным его научным интересам вопросом и установить параллели между Петушками и кастанедовским Икстланом.

Разумеется, это вульгарная трактовка: Петушки действительно предстают как условный рай, перед попаданием в который и необходим катабасис, но ведь Икстлан выступает скорее в роли места вечного невозвращения, которым у Ерофеева является Кремль. Здесь уместно напомнить, что Москва – это не только третий Рим и второй Юкатан, но и первая Шамбала, о чем косвенно упоминали Рерихи в «Агни Йоге» (Агни, кстати, – это огонь, что вновь приводит нас к Ханаану с его бальзамом) и мадам Блаватская в «Разоблаченной Изиде».

Как известно, Шамбала – это легендарная северная страна, обладающая сверхоружием, в которой должен появиться (или уже появился) спаситель мира Майтрейя. Майтрейя, согласно пророчеству, станет основателем «энергетической сверхдержавы». Смысл этой фразы ученым не вполне ясен, но, по всей видимости, речь идет об энергии Кундалини, которая, если отобразить ее на плоскости, будет выглядеть как точка с расходящимися от нее концентрическими окружностями. В мире есть только один город, который на карте выглядит именно так. Впрочем, мы опять отвлеклись.

Итак, герой Ерофеева в процессе катабасиса погружается в бардо дхарматы. Сниженной метафорой данного процесса является пригородный электропоезд, который движется, но в каждый отдельно взятый момент времени покоится подобно стреле из апории Зенона. Описание этого настолько напоминает изложенное в «Бардо Тхёдол» (тибетская «Книга мертвых» или, правильнее, «Книга освобождения» – рекомендуем ее в трактовке ламы Чогьяла Намкая Норбу Ринпоче), что сопоставление двух произведений превысило бы по объему и то, и другое.

Так что ограничимся констатацией этого факта и упоминанием ерофеевской фразы о многоруких демонах, терзающих душу героя: «Они даже не дали себе отдышаться - и с последней ступеньки бросились меня душить, сразу пятью или шестью руками, я, как мог, отцеплял их руки и защищал свое горло, как мог».

Конец традиционен для такого рода мистических путешествий внутрь себя: духи ада (в данном случае – нараки) болезненным способом умерщвляют испытуемого с тем, чтобы он совершил перерождение (анабасис). Очевидно, герой Ерофеева достиг Петушков, хотя, если быть точным, он всегда там находился, не осознавая этого. Для совершивших подобное путешествие сингулярность точки отправки и точки назначения очевидна уже из названия: «Москва – Петушки». Мы вновь сталкиваемся здесь со стремлением Ерофеева оградить сакральное от непосвященных, но, поскольку мы уже раскрыли эту тайну, уместнее будет называть книгу «Петушки – Петушки». А еще лучше – просто «Петушки».

Само название этой книги уже обещает  незабываемое путешествие, полное приключений и неожиданных поворотов судьбы. Автор Венедикт Ерофеев мастерски возвращает нас в советскую эпоху, когда душа страны была полна противоречий и надежды.

Рассказ начинается с реалистичного описания типичного пейзажа в Москве: серые дома, радиоактивная пыль на улицах и пьяные граждане, стремительно двигающиеся к своему конечному пункту - Петушкам.
Главный герой, Веня, молодой интеллигент, с оптимистическими планами и одержимый идеей достичь конечной точки пути.

Все это время мы находимся вместе с Веней в поезде, находясь в плотной компании самых разных персонажей - от простых дачников до независимых душ искусства. Каждая встреча приносит с собой новую порцию юмора, драмы и философских размышлений. Автор нашаривает самые глубинные скрытые уголки самочувствия и жизни русского общества.
Но это не просто история о путешествии на брусчатой дороге в далекие Петушки.

В каждом рассказе автор проникает сквозь повседневные моменты и обращается к самым сокровенным чувствам нашей души. Он обнажает противоречия нашей и советской реальности, истинное счастье людей, в которых оно борется с внешними обстоятельствами. Мы переживаем вместе с Веней его радости и тоску, его настрой и опустошение.

Ерофеев мастерски играет словами, создавая картину, в которую мы можем поверить, и, что самое важное, поверить в Веню и его мечты о Петушках. Он заставляет нас улыбаться и смеяться вместе с героем, одновременно ощущая горечь русского существования.

"Москва-Петушки" разрушает привычные рамки и представления о художественной литературе. Это своеобразный памятник, посвященный русской душе и историческому времени, которое завершатся неизбежным концом пути.

Это книга, которая заставит задуматься о нашем месте в этом мире, о наших мечтах и о том, чего мы жаждем достичь. "Москва-Петушки" - это не просто произведение искусства, это воспоминание о нашем путешествии, о наших сомнениях и о нашем стремлении к счастью.

Как же не быть мне скушным и как не пить кубанскую?
Я это право заслужил.

Позавчера в разговоре о литературе сказала, что мне сейчас в разы ближе Воскресение Толстого, чем Петушки Ерофеева. Потому что изнываю от театральных историй пьяного интеллигента, бесконечно непонятого и неистово страдающего. Недавно перечитанная Мастер и Маргарита разочаровала похожей претенциозностью и вычурностью, начатый в прошлом месяце Альтист Данилов так и лежит забытый на нижней книжной полке, собрание Довлатова давно запылилось на верхней. И вот в этот момент я внезапно и очень явственно почувствовала весь груз восьми прожитых лет - с момента юной и кокетливой влюбленности в Петушки до брюзгливой старческой пресыщенности.

Открыла школьную тетрадь с конспектами по Ерофееву и нашла запись, что эта поэма - антивоскрешение, ибо в мире Венички воскрешение невозможно. Потом вспомнила сказанные мной пару дней назад в разговоре слова о романе Льва Толстого и немедленно порадовалась. Потому что страшный абзац про собственную скукоту героя, словно скопированный из моего дневника годовалой давности про принципу ctrl+c и ctrl+v - явный путь от жизни к смерти. Иронично, что последние слова тоже отсылают к моим школьным записям по литературе. Мы изучали Петушки в 17 лет.

Ненормальное дело - радоваться проявившейся возрастной любви к прозе Льва Толстого. Но я больше не очаровательная девочка в подростковом возрасте. Пьяный Веничка давно зарезан в незнакомом подъезде.

При всём при этом я пью. Ещё как пью. И всё же воспевать высоты алкогольных мыслей, гордиться самосочинённой инаковостью и умирать от депрессии не готова. Ерофеевский приём карнавализации, белогорячные разговоры с ангелами и Сатаной, непросыхание вместо работы и кривые графики непросыханий вместо отчётов, бесшабашные алкогольные коктейли из лака, клея и одеколона больше не веселят. И мне очень хочется увидеть тот волшебный день, когда сакральная русская тоска, так и не переведённая Набоковым на английский язык - наконец перестанет быть в тренде.