Tai aš, Edička

Моя обида. Это грустная обида одного животного на другое. Итак, она была права. Но Эдичка как же, любивший ее, ведь он с тончайшими чувствами, с болезненной реакцией на мир, он, перерезавший себе 3 раза вены от восторга перед этим миром, он, пылкий и сумасшедший, обвенчанный с ней в церкви, вырвавший ее у мира, искавший ее столько лет и до сих пор убежденный, что это была она, да, она, его единственная только нужная, как же с ним, с Эдичкой, быть?

Как легко, оказывается, не разглядеть за медийной маской искреннюю и ранимую душу, как легко обмануться, поддавшись стереотипам и виденным когда-то в жизни образам, приняв желаемое за действительное.

Он долгое время оставался для меня смутьяном и бунтовщиком, истинным революционером, не согласным ни с чем и ни с кем, и любителем провокаций и перфомансов, политиком, общественным деятелем. В моем представлении его вечно за что-то задерживали, он вечно против чего-то протестовал. Я могла вообразить его почти кем угодно (иногда и моя фантазия дает свои плоды), но только не тем самым тонко чувствующим несправедливость жизни Эдичкой, нежным, трогательным, бесконечно одиноким, а оттого часто пускающимся на разного рода авантюры, из его знаменитой одноименной книги, наделавшей когда-то столько шума.

Картинки из СМИ девяностых и нулевых рисовали мне совсем иной лик Эдуарда Лимонова, потому, наверное, я так долго и шла к его творчеству - быть может, зря оттягивала этот момент, а может, наоборот, к счастью, что повстречался он на моем пути именно сейчас: что-то сомневаюсь, что в свои юные годы я бы поняла всю вылитую на страницы боль одинокого и потерянного в жизни и в чужой стране мужчины чуть за тридцать. Эта книга вообще-то должна была по всем правилам встретиться мне гораздо раньше. Любопытный предмет в институте - "Современный литературный российский процесс" - подарил мне некогда знакомство с Акуниным, Улицкой (и тот, и та ныне фигурируют под обидным ярлыком иноагентов, но на мое отношение к их творчеству сей факт, разумеется, не повлиял), Пелевиным, которые с тех пор надолго вошли в мою жизнь.

Сорокину и Лимонову повезло куда меньше. С первым я познакомилась в прошлом году, открыв для себя тем летом во всех смыслах потрясающий роман "День опричника" (на очереди, кстати, и знакомство с продолжением - "Доктором Гариным"). В 2025 году дошел черед и до творчества Эдуарда Вениаминовича Лимонова (настоящая фамилия - Савенко).

Совру, наверно, если скажу, что ожиданий в отношении его скандально известного "Эдички" не было. Были, еще какие! Я будто заранее настраивалась на худшее, чтобы, не дай бог, не расстроиться впоследствии. Я ожидала провокации, излишней откровенности сцен, граничащей с вульгарностью, отчего-то я ждала политики (да-да, тот самый, навязший на зубах лимоновский образ из СМИ), ожидала циничных замечаний о жизни, женщинах, может быть, искусстве. Ожидала чего-то очень противоположного моим личным жизненным ценностям: отрицания любви как таковой и искренних отношений между людьми, приоритета практичности над душевностью, восхваления Запада и прочего.

Как здорово, что книги, оказывается, еще могут нас удивлять! А стереотипы - в топку, куда им самое место!

Настороженно открывая роман, я боязливо шла на встречу к бунтарю, не ценящему чужих чувств, а думающему всегда исключительно о собственной персоне, думающему о себе в превосходной степени, не как положено обычно творцу, сомневающемуся в себе. И представьте же мое неподдельное удивление, когда на встречу, давно запланированную и с удовольствием предвкушаемую, явился вовсе не он! Пришел робкий юноша, пусть и одетый немыслимо ярко, подчас безвкусно и словно громко кричаще "посмотрите же на меня!" (одни его розовые туфли чего стоят! Разве можно такое забыть? Нет, такое вовек не забудешь, даже если захочешь).

Трогательный и скромный, начитанный до невозможности, сам с лихвой и доверху наполненный поэтическими строчками (кстати, вот это тоже было одним из моих главных открытий сезона. Почему-то я не могла представить себе Лимонова-поэта! Прозаика - да, структурированный ритм прозы казался мне наиболее подходящим его жизненному стилю, но стихи - что-то априори личное, интимное, проникновенное - не вязались для меня с его обликом совершенно, а зря, как выяснилось... Надо смотреть шире, Анастасия, и выбираться потихоньку из своих ограниченных представлений).

Я ожидала всего - обвинений, саркастических замечаний, может, похабных историй из жизни. Но я реально не ожидала, что вот этот бунтовщик вдруг начнет изливать совершенно чужому человеку печаль своей души, тоску своего одиночества, что покажет, не скрывая, израненное в кровь сердце, что поведает, не таясь, о самом сокровенном. Было как-то неловко даже поначалу слушать все это - слишком личное, слишком "для себя", а хотя... Поэтам можно все, и без того в стихах изливают глубинные переживания сердца.

Он говорил и говорил, говорил без остановки, о разном, с легкостью переключаясь с мыслей о несчастной любви (бывшая жена Елена на страницах его книги будет частой гостьей) на разочарование этой демократической страной, куда занесла его судьбинушка. Америка надежд нашего интеллигента вновь не оправдала, как не оправдывала до сих пор. Не он первый и уж точно не он последний. Это было запоздалое осознание, что здесь, в США, литераторы из России никому по большому счету-то и не нужны вовсе! (позднее об этом скажет почти теми же словами Сергей Довлатов, тоже эмигрировавший на запад). Горькие мысли о том, что демократии как таковой тоже нет - даже здесь. Эпизод с открытым письмом академику Сахарову это наглядно подтвердил. Лимонов хотел честно предупредить тех, кто только собирается эмигрировать в Штаты, о том, что ждет их здесь: ничего хорошего. Жалкое пособие, отсутствие работы, пренебрежение со стороны местных (и не только местных, к слову, но и просто переехавших ранее - "русская мафия в литературе", это было сильно), ужасные условия проживания, высокая преступность на улицах... Не менее горькие упреки в адрес Солженицына и Сахарова: зачем вы зовете сюда русских парней?

Да, хватало здесь и тех самых откровенных историй о любовных похождениях героя, иногда с приставкой гомо-. Обо всем он рассказывал искренне, трогательно. Странное сочетание это было, конечно. В деталях и подробностях, а потом с послесловием: "Я просто хотел, чтобы меня кто-то любил. Без разницы - мужчина или женщина". Ему было важно почувствовать родственную душу, почувствовать себя кому-то нужным, хотя бы на время избавиться от холода одиночества и ощутить тепло объятий вот этого незнакомого, но ставшего на миг будто родным человека. Да, это все было весьма странно, местами скабрезно описано, но в том и прелесть, мне кажется, подобных мемуаров: автор выворачивает перед тобою душу, не рисуется, не выставляет себя лучше, чем он есть на самом деле.

Забавно, что одновременно с "Эдичкой" я читала аналогичные мемуары - тоже скандально известную книгу, но уже от зарубежного автора. Сюжет будто бы точь-в-точь повторял лимоновский. Начинающий писатель, чья книга рассказов прошла незамеченной, а роман и вовсе никто из издателей не захотел печатать, рассказывает нам о скитаниях и трудностях писателя в Америке, показывает изнанку богемной жизни, лицемерие "людей от искусства" (актеров, тех же писателей, музыкантов...) и в один момент, достигнув дна (работы нет, денег - тем более), соглашается на работу в эскорт-агентстве типа "Мальчики по вызову", обслуживая тех самых - богатых и знаменитых. Ну не могла я при чтении двух похожих книг обойтись без сравнений!

Если до чтения "Эдички" я собиралась поставить Капоте высшую оценку или что-то вроде того, то, начав читать лимоновские мемуары, рука уже на это не поднялась. Один из реальных недостатков книги Лимонова - это не нецензурная брань (вот она-то как раз здесь к месту, подчеркивая экспрессивность и эмоциональность главного героя, чья жизнь вечно подбрасывает его в какие-то передряги). Большой минус "Эдички" в том, что на его безудержно ярком фоне остальные книги просто блекнут и меркнут. Вот Капоте этого испытания - сравнения с "Эдичкой" - увы, не прошел.

Герой Лимонова, несмотря ни на какие трудности, не идет на сделки с совестью и всегда внутренне свободен в выборе поступков. Может отказаться от выгодного контракта, рассориться с выгодными людьми, чьи полезные связи могли пригодиться, но он никогда не продастся просто из-за денег (пишу на момент описываемых событий в книге, а это 1976 год. О дальнейшей судьбе автора я пока не в курсе, но надеюсь все же однажды познакомиться с полным его жизнеописанием. Думается, это должна быть небезынтересная судьба). Вот он бы точно в "Мальчики по вызову" работать не пошел. Грузчиком - да, он работал. Забавно он описывает перевозку мебели и библиотеки одного из бывших соотечественников: "Ну куда, куда тебе здесь все эти многочисленные тома Большой Советской Энциклопедии?" Он чует фальшь за версту и часто оказывается прав в своих оценках и прогнозах... Да, он честно описывает свои гомосексуальные связи (кстати, если это одна из ваших книжных табу, то лучше не берите книгу в руки, зачем разочаровываться?..), но делает он все это не из-за денег. "Моей первой женщиной была ялтинская проститутка, моим первым мужчиной стал нью-йоркский бродяга с пустыря..." - вот в чем признается нам простой харьковский паренек, деньги никогда не были для него на первом месте.

Слушать и бы слушать, не останавливаясь, но всякая книга подходит к концу, а рассказчик он, да, замечательный. Вот этот разговор хочется продолжить, а потому, думаю, непременно обращусь и к другим его книгам: очень уж эта неординарная личность меня заинтриговала.

Я не мог быть с нею счастлив, а привыкши быть счастливым, — последние 4 года я был совершенно счастлив с моей Еленой, — я по привычке искал счастья, не думая о том, что большинство людей так и живет в мире, не имея счастья, мужчины и женщины имеют между собой отношения проститутки и ее клиента, все скушно и невыносимо, и может быть, не дай-то Бог, я так и не найду повторения Елены, не ее дубликат, нет, а опять счастья.

Слишком чувствительным людям, несовершеннолетним лицам, тем, кто не приемлет нетрадиционные связи в литературе ни в каком виде, я бы эту книгу не рекомендовала. А вот всем открытым к литературным экспериментам - очень даже. Мне вот понравилось) Мне было чертовски интересно общаться с этим юношей сквозь года и книжные страницы. Эдичка образца семьдесят шестого года оказался приятным собеседником, многое поведавшем о жизни - и выживании! - там.

Я хочу жить вместе с Крисом, и чтоб там была и Кэрол, и другие тоже — все вместе. И я хочу, чтоб равные и свободные люди, живущие со мной рядом, любили меня и ласкали меня, и не был бы я так жутко одинок — одинокое животное. Если я не погибну до этого каким-то образом, мало ли что бывает в этом мире — я обязательно буду счастливым.

Edichka Limonov's Lonely Hearts City

Этот Лимонов все-таки удивительный человек! Еще Довлатов иронически отзывался о нем: «в дело вмешался аморальный Лимонов», «современный русский нигилист». В послесловии к своей книге Лимонов успел назвать прозу Татьяны Толстой «старушачьей», а Битова – «пробирочной». И мне кажется, что «Эдичка» - приличный кандидат в список внеклассного чтения для старшей школы. Из-за дрожащего от напряжения воздуха, из-за угрожающего градуса отчаяния – просто отличный кандидат.

Эдичка вошел в литературу во всей красе: полуголый, хлебающий хохломской ложкой щи с кислой капустой на балконе отеля «Винслоу», солнце обжигает его и без того загорелую спину, а в окнах напротив бегает туда-сюда офисная нежить. Оффисная, - написано в моей книге 1990 года издания, оффис. Эдичку оставила жена, он злой и голодный, он по-настоящему несчастен – вот полный набор причин для того, чтобы послать мир куда подальше. Автоматом или книгой. Он выбрал книгу, а потом, но мы это узнаем позже, и автомат.

Эдичка Лимонов, безусловно, похож на базаровского потомка, но с поправкой на то, что лягушкам он предпочитает стихи и платки вокруг шеи. Его город, его Вавилон – Нью-Йорк семидесятых. Уроки английского в компании дюжины цветных женщин, дорогие магазины яркой одежды, французские рестораны и соседство сутенеров, проституток, драгдилеров, попрошаек и просто фриков. Он, как Холден Колфилд, слоняется по Нью-Йорку; этот харьковский дворняжка, воспитанный литературой и блатной юностью, тщится найти суку-любовь в глазах прохожих, понимая, что всё зазря. Если Холден еще одинок и у него всё впереди, то Эдичка уже одинок.

Жизнь сама по себе - бессмысленный процесс. Поэтому я всегда искал высокое занятие себе в жизни. Я хотел самоотверженно любить, с собой мне всегда было скучно. Я любил, как вижу сейчас, - необычно сильно и страшно, но оказалось, что я хотел ответной любви. Это уже нехорошо, когда хочешь чего-то взамен.

Вонючие редакции эмигрантских газет его не устраивают - Аполлону нужен весь мир и одна женщина. Слишком левый для Америки, слишком левый для Союза, Эдичка выпал из всех ячеек – работы, родины, любви, семьи, языка («парти, делать любовь, вэлфер», - вспомним тут же Т. Толстую: «вам чиз послайсить или целым писом?»), он стал один сплошной нерв, он столкнулся и с такой жизнью. Поднадоевший, но никуда пока не собирающийся «лишний» человек в костюмчике Пьеро и размазанной тушью на лице, - пусть так, но герой Лимонова не меркнет. «Неуничтожимость героя – самая большая гордость для писателя. Всё остальное – чушь собачья и муть зеленая».

Ну привет, Эдичка.

Кто там? Кто опять шумит? Ах, это опять вы, Эдичка. Признаться, я сильно вас недолюбливаю, как личность, особенно после одного события в городе N, поэтому за книгу бралась с предубеждением.

Да ну, тьху на эти якобы обращения, всё равно бы я не стала с Эдичкой говорить. Ни с реальным, ни с тем самым карикатурным из романа.

Так вот. Эдуарда Савенко я не выношу на дух и даже с огорчением недавно узнала, что он родился не в Харькове, как я раньше думала, а в пригороде родного НН. Бес его знает, почему с огорчением — вроде город не виноват, что в нём вокруг да около появляются больше не Алексеймаксимычи, а Захарки и Эдички, которые друг друга как петушка с кукухом. И всё же "Это я — Эдичка" в рассыпающемся ветхом издании начала девяностых прочёлся на ура. У Лимонова есть литературный талант, этого не отнять, хотя, опять же, изо всех щелей лезут неприкрытые хвосты заимствований, упрощений и гротеска.

Чаще всего этот роман сравнивают с Генри Миллером. Дескать такие же блуждания по аэрокондиционированному кошмару мегаполиса, нищебродство, неприкаянность, маргинальность главного героя, обилие секса и рваное повествование. Но это только внешнее. Миллер в своих романах ищет, развивается, жонглирует образы и ни на кого не равняется. Поёт, что поётся. Эдичка в своих эмигрантских стенаниях более, чем искусственнен, стремится эпатировать, преувеличить, да что уж там — приврать, как и во всех остальных сферах всоей жизни. Никакой настоящей рефлексии, самокопания, самопознания. Даже маргинальность у него какая-то поддельная, показушная, словно та самая хохломская ложка в кислых щах. Эдичка, я пою только о себе любимом, умывает руки Лимонов. Дескать всё можно списать на показушный эгоизм. А через каждое слово — Елена да Елена, а вот назло тебе, Елена, буду прекрасным, глубоким, одиноким, несчастным. А вот, Елена, напишу, какая ты, а потом придумаю, какой мог бы быть я! Например, с афроамериканцем посодомничаю посередь грязи Нью-Йорка! Знай, что мне это милее тебя, выкуси, кого потеряла.

Героя Лимонова — Эдичку — ни в коем случае не стоит смешивать с самим Савенко, а тем более уж думать, что все эти события имели место быть. Я прекрасно помню, как он умело деконструирует реальность под собственные нужды, там преувеличивая, там преуменьшая, там умалчивая, так что в итоге выходит то, что выгодно автору. Думаю, в Эдичке он тоже не брезговал этими методами, так что хоть роман и построен на костяке реальных событий, но уж больно этот костяк тощеватый по сравнению с румяными боками приукрашенностей.

А о чём роман? Да о всём понемножку. О том, как хорошо там, где нас нет. О страшной суке-любви. О том, как человеку хочется внимания. О шиле в заднице.

Мата, конечно, немало, но вот он как раз смотрится почти всегда органично. Разве что последняя постановочная сцена какая-то слишком по-голливудски эпичная. Секса тоже много, показательно дотошного к физиологическим подробностям, вот я как могу, обывательщина! Я ещё и не такого вам могу напридумывать, дайте только ручку в руки.

Дали. Написал.