Осень в карманах

– Нет, ну знаешь, – невозмутимо продолжает Погребняк, вынув сигарету изо рта и выдохнув дым, – бывает всякое. Вот тут у моего знакомого брат в младших классах. Задали ему, значит, на дом поставить в творительном падеже сложные числительные – двенадцать, пятнадцать, двадцать три. Понимаешь, уселся он и вроде просклонял. Берут они потом его тетрадку и читают: «двенадцатютями», «пятнадцатютями», «двадцатьюми трями»!

...добрые дела нужно делать не всегда...иногда необходимо от них воздерживаться.

А я тогда подумал, что читать гораздо лучше, чем писать. Потому что когда пишешь - тебя все ругают, а когда читаешь - наоборот, хвалят. А еще лучше - это я теперь усвоил твердо, - когда тебе читают, и ты задаешь вопросы. Причем не вслух, а мысленно, самому себе.

На самом деле сентябрь — никакая не осень, а так — временный перегон, крикливый, лихорадочный, попугайчатый. Прыжок кузнечика из сорной травы в жёлтое колосистое поле.

Хорошо, что у человека всегда остаётся это верное средство от всех тревог — путь домой.

– Так! – повысил голос Гвоздев. – Если вы меня будете перебивать, я вам тут всё сейчас обоссу! Ясно?! А ну тихо!

Все понемногу затихли. Про Гвоздева было известно, что он не бросает слов на ветер.

Пересказывать сны, признаюсь вам честно, это вообще дурной тон.

Кто ты вообще такой?

Кому ты и твои беспокойные сны интересны?

Разве что психоаналитику, который получает деньги за то, что их выслушивает.

Поздняя осень,
Грачи улетели.
Лес обнажился.
Очки запотели.

В самом деле, человек с книгой в руках смотрится убедительнее, чем человек без книги.

Вся наша жизнь в городе – строгая очередность. Поэтому о настоящем можно совершенно не думать и можно смело строить планы на будущее.

Если Топоров считал человека говнюком, то так и говорил вслух, что этот человек говнюк, чтоб все кругом знали. Многим это, конечно, не нравилось, тем более, что он часто ошибался, но ему было наплевать.

Саша учит меня жить. Это несчастье с ним всегда случается почему-то осенью. Я давно заметил, что осенью, обычно в октябре, его глаза по любому поводу, даже самому незначительному, начинают наливаться мыслью, а речь - желчной философской назидательностью.

Жизнь волнует нас такой, какая она должна быть, а не такой, какой является на самом деле.

— Бред какой-то, — снова вмешался Домбровский, — Откуда вы знаете, что кустарник хочет вступить с вами в брак?
— И что, что не знаю, и что?! Другой - всегда загадка. Мы никогда не знаем, что хочет другой. Вот ты, например, Домбровский, когда в ступаешь в связь с женщиной, ты что, ты думаешь, ты знаешь, о чем она там думает, чего она на самом деле хочет? Да она сама не знает, чего она хочет! (238)

Путь всякой классики — из гостиной прямиком на чердак. И лишь одному Вальтеру Скотту повезло больше других: он еще ненадолго задержался в детской. (69-70)

По крайней мере, я всегда могу взять в руки книгу и сказать, что я – просто читатель.

- Нет, вы подумайте! - продолжала возмущаться мама. - Страна работает, из последних сил строит социализм, а этот хочет только бездельничать! Озеро, видите ли, ему подавай! Пока букву "м" писать не научишься, не будет тебе никакого озера! Слышишь?!
Я закрыл лицо руками и заревел еще громче.
Мне сделалось горько, оттого что вся наша великая страна ударными темпами идет вперед, выполняет и перевыполняет пятилетний план, а я один всех задерживаю.

Осенний холод, особенно в Петербурге, делает человека раздражительным.

Друзья ведь ненавидят нас, когда у нас всё хорошо, и очень любят нас, когда у нас всё плохо.