Цитаты из книги Суер-Выер

Выход к морю, всю жизнь я искал выход к морю…

Выход к морю, всю жизнь я искал выход к морю, мечтал о корабле и построил лодку и вот наконец уплыл, распрощался. Нет, я не забыл оставленных людей, но все-таки ушел от них надолго, а может, и навсегда. Ведь никогда не знаешь, вернешься ли туда, откуда отплывал. И в душе я всегда прощаюсь навеки, на всякий случай.

– Очень странно, – повторил капитан и остановился, потоптался на этих словах, поставил знак особенного препинания. – Очень и очень странно, что ты не расспрашиваешь про Папашку. Ты раньше слыхал о нем? Или вы знакомы? А может быть, это он тебя и подослал? – Кто такой Папашка? – сказал Орлов, ошеломляясь. – Не знаю никакого Папашку.

– Самое лучшее в человеке – это голова. А тело – чепуха, подпорка и ящик для питания головы.

Обычно за много недель до отъезда ложусь я на диван и начинаю думать, что взять с собой в дорогу. Это приятно: лежать и думать о консервах, о фонарях и удочках, о сапогах и колбасе.

Пускай закаляется. Невозможно плавать всю жизнь по светлой воде.

– Из этого бамбука мы построим самую легкую лодку планеты. – На легкой-то далеко ли уплывешь? Да и зачем она вам? Рекорды, что ль, бить? – Да надо бы их побить, – веселился я. – Чего глядеть-то на них?

– Пройдемте до отделения, – сказал милиционер. – Да что вы! Пойдемте лучше ко мне в мастерскую, – приглашал Орлов. – Заварим чаю, разберемся. – Уж если разбираться, так в отделении.

И до сих пор я не могу поверить, что в ту метельную зиму нам удалось найти в Москве бамбук. Но вот глубокой ночью я стоял на дне про-пыленного подвала и подавал одно за другим наверх настоящие бамбуковые бревна. Я даже представить себе не мог, что бамбук бывает такой толстый, с удивлением ощупывал узловатые стволы и думал, что Москва действительно город чудес.

Задумчиво мы глядели им вслед, и за нашею спиною грудью вздыхал океан.

- Вот ведь хреновина, - устало сказал Суер. - Только приплываем на какой-нибудь остров - нас сразу начинают бить.

Сумерки опускались на Москву и приносили с собой запах моря. Мне казалось, что в соседних переулках шумит прибой, и в бронзовых красках заката я видел вечное движенье волн.

Распахнув пошире воротник, я бродил по Дровяному переулку, сиял зубом в подворотнях. Порывы ветра касались моего лица, я чувствовал запах водорослей и соли.

Море было всюду, но главное – оно было в небе, и ни дома, ни деревья не могли закрыть его простора и глубины.

— Думается, что это все-таки не совсем золото, а, скорей, золотое вно, — сказал мичман, — но я знаю в Москве пару банков, в которых особое чутье на золото. Они затыкают нос, сэр, поверьте, заткнут и на этот раз. — Вно есть вно, — сказал Суер, — даже и золотое. — И он одним ударом капитанского сапога вышиб за борт корзину с золотым вном. Корзина, конечно, не затонула и до сих пор болтается где-то в волнах Великого Океана.

- Эй, девушка! - крикнул старпом. - Извините, вы не подскажете нам, где тут у вас драгоценности? А?

• Вот они, драгоценности, - говорила девушка, оглаживая свои бедра, чресла, перси, ланиты, флегмы, гланды и шоры. - Вот перлы!

Трудно доказать, труднодоказуемое.

Лучше ходить немытым, чем прокиснуть в глубоком наслажденьи.

Дикий, неуместный, несуразный Кларин поцелуй все еще висел у меня на губах. Ни сало с горчицей, ни рыбник, ни грибы, ни питье кваса не помогали – поцелуй никак не отваливался.