Цитаты из книги Time and Time Again

Потреблять просто ради потребления.

Роковая комбинация: неудачник с манией величия.

все события маловероятны, пока не случаются

Они жаждали мести и не хотели, чтобы им помешала какая-то мелочь вроде невиновности жертвы.

Люди творят историю и они же ее поганят, утверждала Маккласки и оказалась совершенно права. Невероятно, но в итоге она подтвердила свой тезис. Испоганила историю.

Новая культурная уравниловка не делает исключений. Самое смешное, что сколько бы люди ни называли друг друга по имени, все равно богатые богатеют, бедные нищают и всем на всех наплевать.

Нераздельное внимание к собеседнику отошло в прошлое; если откликаться на то, что кто-то разговаривает с вами и одновременно по телефону, можно быстро спятить.

– Если уж невтерпеж, хандрить мог бы и в тепле. – Видимо, я надеялся, что помру от голода или переохлаждения. – Матерь божья! Серьезно? А почему просто не застрелиться? – Самоубийство не по мне.

– Для меня Рождество уже ничего не значит. – Оно знаменует рождение Спасителя, – заметила Маккласки. – А это кое-что значит. – Меня этот парень не спас. – Возможно, он с тобой еще не закончил.

я отменно образована для абсолютной пустоты

Ненависть и смерть правят бал. В его время каждый школьник знал, как Германия утянула двадцатый век в кошмарную пропасть и сама себя погубила. Как упитанные, деловитые, процветающие немцы всего за несколько лет превратились в изможденных призраков, измученных болезнями и голодом. Как передовая экономика рухнула, на десятилетия уступив дорогу ужасу, смуте, лишениям и угнетению.

A cake trolley passed by Stanton's table. They really liked their cakes, the Germans. Or, perhaps more to the point, they liked their cream. For as far as Stanton could see, cakes were really no more than whipped cream delivery systems, thin layers of sponge set between inch-thick layers of dairy fat. Kaffee und Kuchen, that was what they liked in Berlin. Stanton liked it too.

Стэнтон думал, он уже достиг дна одиночества. Но снизу постучали.

Є акценти, які просто звучать приязно, так завжди було і завжди буде, незалежно від того, у якому столітті їх чуєш.

— Це має бути правдою, — твердо сказала вона. — Людство заслуговує на другий шанс. На краще двадцяте століття, ніж те, у якому ми народилися. — З тим, що ми на цей шанс заслуговуємо, я не згоден, — озвався Стентон. — Але ось цієї миті я щиро сподіваюся, що ми його таки отримаємо.

Страшна іронія важкої втрати: кожна знайома радість обертається на печаль. Кожна усмішка — на гострий ніж. Кожен прояв краси тільки додає болю.

— Я взагалі не думаю, що релігія має втішати. У тім-то й клопіт з англіканцями, наприклад: вони намагаються втішати. А люди в глибині душі прагнуть вогню і сірки. Їм потрібен жорстокий, мстивий Бог, який наказує, що робити, і карає, якщо вони не слухаються. Саме тому такий популярний сьогодні пророк Мухамед.

— До дідька людство. Я цій смердючій купці придурків дам іще покоління-друге, більше вона не протягне, та й по заслузі. Всесвіту без нас буде ліпше. — Невже ми такі невиправні? — запитала МакКласкі. — А хіба ні? — Звісно, що ні. Раса, яка породила Шекспіра й Моцарта, невиправною бути не може.