Цитаты из книги Time and Time Again

Когда молодежь переключилась с конопли на экстази, вся музыка испоганилась.

Я больше иных располагаю временем для размышления. Я холостяк.

Але особисто я вважаю, що сексуальні уподобання взагалі не можна обирати з власної волі. Для мене очевидно, само собою зрозуміло, що людина з ними народжується — от і все. Словом, я абсолютно переконаний: за сексуальну орієнтацію нікого дискримінувати не можна.

Сколько добра сотворили бы эти юноши, останься они в живых? Сколько зла предотвратили бы? А в Германии? И в России? Если б все эти потерянные поколения уцелели, они бы встали на пути посредственностей и нравственных банкротов, которые вылезли из крысиных нор и увели свои нации в абсолютное зло. Чего достигли бы эти страны без разрушительного катализатора индустриальной войны?

Был этот мир глубокой тьмой окутан. Да будет свет! И вот явился Ньютон

Смерть - единственная жизненная перспектива которая вызывала у него хоть какой-то интерес.

Она узнает – женщины всегда узнают, – и тогда вся их любовь будет отравлена.

Профессор Сенгупта имел скверную привычку ученого, который притворяется, будто в интеллектуальном отношении они с аудиторией равны, чтобы затем самодовольно продемонстрировать свое превосходство.

Не нужно быть марксистом, чтобы понимать : мировые войны не начинаются из-за жизни или смерти одного человека

Бакалейщица была не единственной, кто рыдал и сыпал проклятьями. Мертвые вожди всегда любимее, и многие не могли сдержать чувств.

Люди творят историю и они же ее поганят.

Такое маленькое лицо. Такая маленькая женщина. И вместе с тем такой большой человек.

Для пристрастника нет большей радости, чем совратить товарища, подбить на грех и тем самым оправдать свою слабость.

Иногда краешек обнаженной плоти воздействует сильнее полной наготы.

Борода нравилась Бернадетт. «Всякая суфражистка втайне мечтает, чтобы ее отымел дикарь, — сухо сказала она. — По крайней мере, так утверждают игривые карикатуры в газетах».

... Для нее история была живой и трепетной, этакой захватывающей чередой героев и злодеев, роковых козней и отважных грез.

— Хіба ж я не казала завжди, що історію творять окремі придурки і невдахи? — спитала вона. — Ну справді, хіба не казала? — Авжеж, професорко, казали, — відповів Стентон, частуючись шматком шоколаду. — Історію творять люди. — А більшість людей гівна варта. — Мабуть, саме тому історія — здебільшого суцільна катастрофа.

Ніщо не приносить узалежненим більшої радості, ніж нагода підмовити приятеля, який ще вагається, до них долучитися й у такий спосіб виправдати свою слабкість.

— Збіса малоймовірно, Г’ю. — Будь-яка подія в принципі малоймовірна, аж доки не трапиться. На цьому й побудована теорія хаосу.