Цитаты из книги Time and Time Again

Если отбросить военную театральщину, город был современный. Даже на взгляд пришельца из двадцать первого века. Казалось, в городе нет ни одного здания старше полувека, а многие так выглядели, словно их возвели на прошлой неделе. Берлин застраивался быстрее любого города в мире. На улицах неимоверное число машин, гораздо больше, чем в Лондоне, повсюду признаки электрификации и передовой технологии. На тех же улицах, по которым маршировали солдаты, стояли ряды таксофонов и билетных автоматов и точно по графику катили лучшие в Европе трамваи. К каждому дому тянулись электропровода, надежно обеспечивая энергией весь город. Когда Стэнтон через универсальный переходник подключил компьютер к сети, оказалось, что напряжение в ней стабильно, как в двадцать первом веке.

В Берлине производили всё. Почти весь ассортимент химикалий. Массу электроприборов. Большую часть стали. Все лучшие в мире фото- и кинокамеры, телескопы и точные инструменты. И сверх того здесь делали невероятно большие деньги. Даже огромные города индустриальных США поглядывали на Берлин с завистью.

Не считая психов, никто в этом городе не хотел войны.

Ее цена была бы слишком высока. Ее цена была слишком высока.

В прошлый раз.

— Не нужно быть марксистом, чтобы понимать: мировые войны не начинаются из-за жизни или смерти одного человека.

— А эта началась. — Маккласки наконец угомонила пищевод. — Но только не из-за смерти эрцгерцога Фердинанда.

— Что?

— Да, его смерть стала искрой, которую мы, конечно, должны загасить. Но главная причина крылась совсем в другом человеке. Он германских королевских кровей, но это не Франц Фердинанд. Понимаешь, убили не того.

— Что значит — не того? Разве может все зависеть от одного человека, королевских или обычных кровей? А как же баланс власти? Система альянсов…

— Ну да, а еще военно-морское соперничество, германское экономическое чудо, железнодорожные расписания и весь бесконечный перечень «причин Великой войны», которые знал и благополучно забыл всякий школьник. — Маккласки взяла с каминной полки кремневый пистолет и рассеянно прицелилась в висевший на стене портрет сурового церковника времен Генриха Восьмого. — Джон Редман, первый декан Тринити-колледжа, — сказала она, зажмурив глаз. — Вполне возможно, из этой рамы он смотрел на Ньютона, посвящавшего Бентли в свою затею. По крайней мере, мне нравится так думать.

— В яблочко! — приплясывая, выкрикнула Маккласки. — И все без исключения стали неизбежны из-за того, что произошло в 1914-м. Это был водораздел, развилка. Великая война завещала нам ужасный двадцатый век. До нее мир был оазисом покоя, где к благу всех развивались науки и общество.

— Наверное, вы думали бы иначе, будь вы коренной американкой или австралийкой, — возразил Стэнтон. — Или африканкой в Бельгийском Конго…

Маккласки досадливо притопнула:

— Ну что ты, ей-богу! Я не говорю, что все было лучезарно или близко к идеалу. И я не утверждаю, что исторические преобразования способны изменить человеческую природу. Люди всегда будут брать чужое, сильные всегда будут использовать слабых, и никакая историческая починка этого не остановит. Я говорю о том, что к лету 1914-го общий уровень человеческой жестокости вроде как снизился, начинался век мира и международного сотрудничества. Боже мой, было столько международных выставок, что люди покидали города, освобождая место приезжим! Я тебя умоляю, в 1913-м выставка проходила в Генте — городе, от которого в 1915-м не осталось камня на камне. Европейская цивилизация, причинившая столько бед себе и другим, начала потихоньку выправляться. Зарождалась социал-демократия, даже русский царь учредил Думу. Замаячило избирательное право. Уровень жизни, образование, здравоохранение стремительно развивались. Колонии великих империй проводили конгрессы и готовились к самоопределению. В европейских столицах расцвет науки и искусства приблизился к эпохе Возрождения. Все было… прекрасно.

— Во-первых, не было бы чертовой Войны за независимость и Соединенные Штаты развивались бы по модели Канады и Австралии. Не было бы гамбургеров и тротуаров, загаженных жвачкой, и мир никогда не услышал бы о бойнях, устроенных в средних школах. Представляете? Америка, потерянная из-за дюжины мандатов в палате общин. АМЕРИКА! Главный приз на вшивой планете. Уплыл из-за жалких парламентских мест. Георг, мать его за ногу, Третий был не просто чокнутый, но законченный мудак! Чтоб его! Кому какое дело, что он землепашествовал и любил детей? Он засранец, потому что профукал Америку!

Разумеется, существует общее мнение, что идею вселенской относительности выдвинул Эйнштейн, и только мы, собравшиеся в этом зале, знаем: первым человеком на свете, совершившим сей интеллектуальный прорыв, был наш сэр Исаак Ньютон. Мы также знаем, что уверенной поступью он прошел гораздо дальше Эйнштейна. Доказав миру, что круговые и эллиптические орбиты планет объясняются гравитацией, Ньютон понял, что время движется аналогично: оно скручивается, изгибается, предвещает рост Вселенной и связано силой притяжения всякого существующего атома. Проще говоря, Ньютон понял, что время спирально.