Чапаев

Для громкой славы всегда бывает мало громких и славных дел — всегда необходимы глашатаи, слепо преданные люди, которые верили бы в твоё величие, были бы им ослеплены, вдохновлены и в самом славословии тебе находили бы свою собственную радость…

Бойцы считали его олицетворением героизма, хотя, как видите, ничего пока исключительно героического в действиях его не было: то, что делал лично он, делали и многие, но что делали эти многие — не знал никто, а что делал Чапаев — знали все, знали детально, с прикрасами, с легендарными подробностями, со сказочным вымыслом.

И Чапаевы были только в те дни — в другие дни Чапаевых не бывает и не может быть: его родила та масса, в тот момент и в том своём состоянии.

Сражались героями, умирали как красные рыцари, попадали в плен и мучениками гибли под пыткой и истязаниями! С такой надёжной силой нельзя было не побеждать — надо было только уметь ею управлять.

Потому ещё здесь встречают так радостно красные полки, что не только грабежей или насилий — не было ни одного случая даже самых мелких оскорблений и перебранки; именно как товарищи пришли и к товарищам, полные уважения, взаимной духовной близости.

— Много ли тут белых-то было? — спрашиваю по дороге.
— Тыщу было… — отвечают крестьяне.
Но верить этим «тыщам» никогда сразу не следует: иной раз «тыща» превращается в пять-шесть тысяч, а то и просто в двести человек. Только потом, сравнив десятки сведений и показаний пленных, можно приблизительно точно установить цифру.

Не знаю я, верить ли этим приветственным словам. Может быть, и белых они встречали так же, чтобы не трогали — из робости, от испуга. Но посмотрел на лица — и вижу настоящую, неподдельную радость, такую подлинную радость, которую выдумать нельзя, особенно нельзя отразить её на немудрящем крестьянском лице. И самому стало радостно.

Тишина на фронте — ужасная, мучительная вещь.

Это — любимый на фронте приём: замереть, притаиться, нацелить дула и пустить неприятеля близко-близко, а потом вдруг пулемёты и залп за залпом, бить жестоко и непрерывно, рядами, грудами наложить перед собою человеческие тела, видеть, как дрогнул враг, попятился, помчался вспять, и бить, бить, бить его вдогонку, а пожалуй, и бросить на него спрятанную где-нибудь тут же кавалерию — добивать, рубить бегущего, растерявшегося, обезумевшего в смертельном испуге врага.

…под огнём, в свисте и звоне пуль, каждый миг ожидая, что она пробьёт тебе череп, ноги, грудь, — не до слов, не до разговоров. Ты преисполнен сложных, быстро изменчивых, обычно неясных дум. Становишься сосредоточенным, молчаливым, почти злым. Мысли путаются, хочется вспомнить разом как можно больше, как можно скорее — в один миг, чтобы ничего-ничего не забыть, не опустить. И кажется, что главного-то как раз и не вспомнил, а надо торопиться, спешить надо…

В больших сёлах — там обычно кололись резко на две половины непримиримых врагов: с приходом белых задирала голову одна половина, мстила, издевалась, преследовала, выдавала: с приходом красных торжество было на стороне других, и они тоже, разумеется, не щадили своих исконных врагов…

Шпионская работа у белых чем дальше, тем больше развивалась и среди солдат; крестьяне начинали там понимать драматическое своё положение, когда их гнали бороться против своего же дела, против своего же брата трудящегося.

Фёдор любопытствовал:
— Что это ты, Василий Иванович, сдрейфил как будто? За овином-то, словно трус, мотался?
— Пулю шальную не люблю, — серьёзно ответил Чапаев. — Ненавижу... Глупой смерти не хочу!.. В бою — давай, там можно... а тут... — И он плюнул энергично и зло.

Он скакал и никак не верил, не допускал, что пуля может задеть и его. „Соседа — конечно... может... а меня — едва ли...“ Отчего были такие мысли — и сам не знал.

Только что же слёзы поделают, когда и кровь нипочём?!

— Кто угнал?
Тут ежели белым — так на красных говорят, а красным — на белых.

Што народ у фронта с толку сбился, это верно: на неделе по четыре раза встречали и белых и красных, спутались, кто первым приходил, кто последним, кто обижал крепко, а кто и не трогал...

Кто же, кроме нас, армию-то просвещать будет? Поймите, что мало быть смелым воином, надо быть ещё и сознательным...

Что же за армия будет, коли не знает, куда и за что воевать идёт?

...командиру никогда не нужно увлекаться частным делом, он всегда должен иметь перед собой целое — и операцию целую, и войска свои в целом, а отдельные задачи кому-то поручать.