Чапаев

— А то плохо? — повысил вдруг тон Чапаев. — Плохо-то плохо, да не у меня… да! Мы знаем, што делаем, а вот там финтифлюшки разные… шкура поганая!..

В результате этих нескольких бесед Чапаев совершенно по-иному стал рассуждать о вере, о боге, о церкви, о попах; впрочем, попов он ненавидел и прежде, только крошечку всё-таки и насчет них робел думать: всё казалось, что «к богу они поближе нас, хоть и подлецы порядочные».

— А мы заниматься хотели, — скажет Федор.
— Мало ли што мы хотели, да не все наши хотенья выполнять-то можно… — скажет Чапаев с горечью, с сожалением.

На-ка, разыскались командиры… Патронов коли тебе надо — так нет их, а на приказы — ишь, гораздые, какие…

— Каждый теперь што-нибудь теряет, товарищ Клычков, каждый, — проговорил серьёзно Чапаев. — Без этого, знать, и революция быть не может: один имущество своё теряет, другой — семью, иной, глядишь, вот ученье погубит, а мы — мы и жизнь-то, может, вовсе утеряем.

Фёдору показалось, что с ребятишками Чапаев обходится без нежности; он его об этом спросил.
— Верно, — говорит, — с тех пор, как у меня эта щель семейная объявилась, ништо мне не мило, и детей-то своих почти што за чужих стал считать…
— А воспитывать как же станете?
— Да што же воспитывать: мне вот всё некогда, а тут — кто их знает как, я даже и не спрашиваю об этом… Посылаю из жалованья, и кончено…

Про Чуркина атамана читал, Разина, Пугачёва Емельку, Ермака Тимофеича, доставал про Ганнибала, тоже читал, Гарибальду итальянского, самого Наполеона… Я, знаете, всё больше люблю, штобы воевать человек умел да сам бы себя не жалел, коли надо бывает… Всех я этих знаю. И к тому же других читал… Тургенева, говорили, хорошие сочинения, да не достал, а у Гоголя всё помню, и Чичкина помню…

Как-то, помню, „серым чёртом“ прапорщик меня обозвал, а я его как шугану по-русски в три этажа, — зло уж больно взяло… Так все лычки у меня и ободрали, остался я опять на солдатском низу.

Если же удастся — ого! Революции таких людей во как надо!

Эта линия — выдвигать повсюду своих — была у него центральная. Поэтому и весь аппарат у него был такой гибкий и послушный: везде стояли и командовали только преданные, свои, больше того — высоко чтившие его командиры.

Не чтил и интеллигенцию. Тут ему не нравилось главным образом разглагольствование о делах и отсутствие видимого, живого дела, до которого он сам был такой охотник и мастер. Тех же из интеллигенции, которые умели дело делать, считал редчайшим исключением.

Дальше, он считал, например, всю возню с анархистами ненужной и глупой затеей.
— Анархисту надо волю дать, он тебе вреда не принесёт никакого, — говаривал Чапаев.

Международность рабочего движения, например, он считал сплошным вымыслом, не верил и не представлял, что оно может существовать в такой организованной форме. Когда ему указывали на факты, на газетные сведения, он только лукаво ухмылялся:
— А газеты-то — сами же пишем… Чтобы веселее было воевать, вот и выдумали.
— Да нет, тут же лица, города, числа, цифры. Тут неопровержимые факты.
— А што они, цифры, — цифру я и сам выдумать могу…

— Никакой враг против меня не устоит! — заявлял он гордо и твёрдо. — Чапаев не умеет отступать! Чапаев никогда не отступал! Так и скажите всем: отступать не умею! Наутро же гнать неприятеля по всему фронту! Передать, что я приказал! А кто осмелится поперёк идти — доставить в штаб ко мне… Я живо обучу, как ж…у назад держать надо!

Когда Чапаю превосходно врали и даже льстили — он слушал охотно, облизывался, как кот с молока, сам поддакивал и даже кой-что прибавлял в речь враля. Зато пустомелю и мелкого подхалима, не умеющего и соврать путём, выгонял в момент. И впредь наказывал — не пускать к себе.

Неконченых дел и вопросов с Чапаевым никогда не останется — у него всегда всё кончено. Сказал — и баста!