Праздников праздник. Большая книга пасхальных произведений

В Вербное воскресенье отец Петр стал испытывать недомогание, но видно БЫЛО у него предчувствие конца жизни. В памяти проносятся воспоминания из детства, юности. Вспоминает архиерей отца своего сельского дьякона, как учился, как потом преподавал, как в монахи был пострижен, как за границей лечился, квартиру в пять комнат, шум моря, как под окном гитара пела. Вернувшись на родину в гору пошел, карьеру сделал. Вот только люди вокруг глупые и необразованные. И вел себя с ними архиерей не с любовью и пониманием, а резко, грубо, внушая только страх. Просители, пресвитеры, все боялись его и даже собственная мать робела при нем, не знала как себя вести с сыном.

Всего достиг в жизни преосвященный, что только возможно в его положении, но чего-то не доставало.

Неспокойно, тоскливо и одиноко на душе, поговорить не с кем, все его сторонятся. "Я не боюсь одиночества без людей, я боюсь одиночества без веры" Святитель Николай Сербский. За карьерой, суетой житейской растерял архиерей нечто самое важное, что с детства искал, чего так и не достиг, к чему каждый верующий стремится, это единение с Богом.

Накануне Пасхи преосвященный умер. И ничего не меняется в этом суетном мире после смерти архиерея, как и моей, как и твоей. Память людская коротка и только мать будет плакать о сыне до конца дней своих.

То, что Чехов 15 лет вынашивал идею рассказа, говорит о необыкновенной важности для Антона Павловича данного произведения.
Иван Бунин писал, что рассказ был «написан изумительно. Только тот, кто занимается сам литературой и сам испытал эти адские мучения, может постигнуть всю красоту этого произведения». И сам Бунин, и Толстой, и Куприн считали этот рассказ одним из лучших произведений Чехова.
Мне остаётся только присоединиться к классикам и восхищаться мелодией рассказа.
Архиерей Пётр заболевает. Сам он ощущает болезнь, но продолжает вести службы, потому что «в церкви он, особенно когда сам участвовал в служении, чувствовал себя деятельным, бодрым, счастливым». А между тем болезнь очень серьёзная, смертельная- брюшной тиф, только узнаем мы об этом в самом конце произведения.
Так как архиерей из потомственной семьи служителей церкви, быть священником ему на роду было написано. «Отец его был дьякон, дед - священник, прадед - дьякон, и весь род его, быть может, со времен принятия на Руси христианства, принадлежал к духовенству, и любовь его к церковным службам, духовенству, к звону колоколов была у него врожденной, глубокой, неискоренимой».
Смущало же архиерея то, что «в его присутствии робели все, даже старики протоиереи, все "бухали" ему в ноги… За все время, пока он здесь, ни один человек не поговорил с ним искренно, попросту, по-человечески; даже старуха мать, казалось, была уже не та, совсем не та!»
«Хоть бы один человек, с которым можно было бы поговорить, отвести душу!»
Не смотря на болезнь , он жил надеждами на лучшее - «уносился мыслями в далекое прошлое, в детство и юность, когда также пели про жениха и про чертог, и теперь это прошлое представлялось живым, прекрасным, радостным, каким, вероятно, никогда и не было. И, быть может, на том свете, в той жизни мы будем вспоминать о далеком прошлом, о нашей здешней жизни с таким же чувством. Кто знает!»
Несоответствие представления о себе, как о человеке и священнослужителе, и подобострастием окружающих его людей, вызывало в нём протест –« Какой я архиерей? - продолжал тихо преосвященный. - Мне бы быть деревенским священником, дьячком... или просто монахом... Меня давит все это... давит...»
Функция, которую исполняет человек, и стремление к свободе, обретение себя подлинного – противоречия, которые не дают почувствовать себя счастливым, вычёркивают происходящее с ним из целесообразности прожитой жизни.
После смерти Петра через месяц назначили нового архиерея. А про предыдущего помнила только его мать, но «ей в самом деле не все верили».
Фраза- «Белые стены, белые кресты на могилах, белые березы и черные тени и далекая луна на небе, стоявшая как раз над монастырем, казалось теперь жили своей особой жизнью, непонятной, но близкой человеку».
Прочитано в рамках марафона «Все рассказы Чехова» # 014

читала в рамках игры ТТТ
не могу сказать, что книга не понравилась, но ждала несколько иного. Нечто в духе "Записок из Мертвого дома" и немного житий святых мучеников. В итоге получилось очень много рассуждений о том, что произошло, много разных, не связанных друг с другом эпизодов. Иной раз на одной странице мысль прыгает так, что не знаешь о каком герое автор ведет речь.
Эту книгу можно сравнить с автобиографией, которую пишут на склоне лет не для печати, а чтобы оставить какое-либо письменно свидетельство о том или ином событии.

Наследство во все времена было самой желанной мечтой ,при исполнении которой жизнь изменится к лучшему. Споры из- за наследства становились причиной разладов, ссор, и даже войн.
Умному наследнику ,жаждущему чужого добра, следует расположить к себе родственника и ждать завещания.
А вот лишение наследства расценивается жизненной катастрофой.
Герой этого небольшого рассказа делится своей историей, в которой раскрывает повод гнева дальнего родственника ,из-за чего был проклят и обойден наследством.
Оригинальный но неудачный подарок стал причиной всех бед.
И теперь герой носит пожизненное клеймо несчастья. Он неудачник.
Первый шутливый рассказ, с которым познакомилась у А.И. Куприна.

Мне нравится как ФМ пропускает детское воспоминание через фильтр каторги. Оно, воспоминание, становится выпуклее, значимее, осознанней. История о том как маленький барчук испугался крика «Волки!», а тихое чувство крепостного крестьянина, его понимание жизни вернули ребёнку душевное равновесие. История автору вспомнилась на контрасте со зло кинутой польским дворянином-каторжником на французском языке фразой о крестьянстве, в данном случае каторжном: «Ненавижу этих разбойников». Из этих двух маленьких эпизодов Достоевский рисует… Неоднократно ФМ упоминал, что русский народ он по-настоящему узнал и полюбил именно на каторге.

ФМ всегда глубоко копает. Не знаю, апеллировал ли автор к античной, кажется, легенде о мальчике, который шутил: «Волки!» и … дошутился, но я это прочитал. И легенда увела меня вообще в какой-то фрейдизм – из этого проходного детского эпизода сложился характер ФМ. Через всё творчество Достоевского проходит линия гибели героев от «стихии» не в прямом значении – от чего-то, от человека не зависящего. Интересен сам Марей - светлый образ цельного человека. Вообще весь рассказ пронизан светом, чтобы там ни говорили о Достоевском и страдании. Причём, пронизан светом, хотя и содержит каторжный эпизод.

Совсем небольшой рассказ заставляет задуматься о многих вещах. Прямое пересечение с «Записками из мёртвого дома». И крайне интересное мне мнение Достоевского о поляках. Почему именно это воспоминание из детства? Ведь не было волков, а отложилось. Марей только успокоил мальчика и проводил до дома, но – не только. Марей – как русский народ. Как и некоторые другие рассказы ФМ «Мужик Марей» печатался в «Дневнике писателя» за 1876 год, т.е., как бы подтверждает мою мысль о несамодостаточности рассказов Достоевского – они всегда часть какой-то большей истории, за некоторыми исключениями.

В стихах чаще чувствуешь. В прозе легче отвлекаться на форму, на сюжетное. Стихи обычно захватывает эмоционально. Потому бывает так, что ты ничего в них не понял, но всё почувствовал.

Цветаева, конечно, поэт, написавший нечто прозовое. Никак не наоборот. И вся её поэтическая плавность и страдательность в полной мере ощущается в "Повести о Сонечке".

Есть у Марины Ивановны знаменитое стихотворение "Идёшь, на меня похожий...". Я считаю, что это одно из самых вынимающих душу стихотворений вообще. Особенно меня всегда впечатляли строки "легко обо мне подумай, легко обо мне забудь". Потому что это отсылает к тем ситуациям, когда уже так плохо, так грустно и тоскливо, так невозможно, что порождается лёгкость. Вот как вода: её нагрели до такой температуры и грели так долго, что она стала паром. Это состояние такой тяжести, которая неминуемо должна исчезнуть, потому что в мире этому не место. Но после исчезновения остаётся говорящая пустота.

"Повесть о Сонечке" – это разросшееся стихотворение "Идешь, на меня похожий...". Много страниц тоскливой безнадёжности, перемежающейся бурными вспышками существа, которое собирает последние силы, чтоб совершить бессмысленный рывок. В книге чувствуется огромное желание вырваться из капкана и это желание не ограничивается даже пониманием, что не выживешь, что умрёшь где-то неподалёку. Неподалёку, но с ощущением мнимой свободы. Будто ты ещё мог выбирать, как именно умереть, если не мог выбрать, умирать ли.

Читать невероятно тяжело. Я даже больше скажу: в эмоциональном плане "Повесть о Сонечке" – одно из самых непростых произведений за всю мою жизнь. Это слишком исповедально. И невозможно забыть о том, что в книге описываются реальные люди и события. Нельзя не чувствовать, что для автора написание текста было своеобразным прыжком в пропасть и завещанием одновременно. Иной раз другого в себе пережить сложнее, чем себя самого. Другой врывается внезапно, к этому невозможно подготовиться, невозможно привыкнуть. Это вхождение-в умеет затрагивать всё твое существо, но дальше это некуда деть, невозможно вынести за пределы себя. Посторонний (а посторонний ли? Просто не-ты) может не только сжать тебя до точки, до какого-то нелепого плевка-мгновения во Вселенной, но и заполнить собой тебя, заполнить даже избыточно, вызвать болезненное расширение.
А бывает и ещё более занятный вариант взаимодействия: ты существуешь весь в себе, все схвачено, но вот ты сталкиваешься с чужой историей и всё понимаешь. И после осознаешь, что, наверное, это все было и в тебе. Свет внешнего освещает тёмные углы внутреннего. Но ведь далеко не все любят открытия.

Если сказать что-то по факту, то в основе "Повести о Сонечке" лежит история взаимоотношений Марины Цветаевой со второй Софией в её жизни – первой была Парнок – Сонечкой Голлидей.

Да, это история про роман двух женщин. Да, все закончилось плохо.

Однако, описывая книгу в таких предложениях, я упрощаю не только "Повесть о Сонечке", но и само мировосприятие Цветаевой. Потому правильнее сказать, что книга об одиночестве и о том, что есть моменты в жизни, когда оно становится совсем невыносимым. Это как обострение хронического заболевания. Ты живёшь себе аккуратно, применяешь какие-то средства профилактики, но потом наступает время, когда нет ни обезболивающего, ни возможности поберечься и боль разливается быстро и остро. И никуда от нее не деться.

Вот и представьте: военные годы, еды нет, у тебя на руках двое маленьких детей, топить нечем, друзья, родственники далеко и тревожиться ни за кого уже нет сил, впереди неизвестность. Нельзя успокоить себя планированием, делами, круглосуточным чтением, домом, повседневной суетой и всем тем, чем себя отвлекают люди. В таких условиях особо остро ощущается все незачем мира, асобственное существование становится размытым, чем-то таким, что можно поставить под сомнение, чем-то неочевидным.

В преддверии смерти больше всего на свете хочется любви. Пусть даже не взаимной, но чтоб можно было что-то отдать. Что-то такое, что прямо здесь и сейчас кто-то заберет. Не потом, не в перспективе. Ведь никакого "потом" может и не случиться.

Если попадается подходящий человек (это редкость в такие минуты, ведь уже нет времени на построение иллюзорного о другом. Потому чаще всего не попадается и вместо актуального остаётся не потенциальное, а лишь интенция), то можно взростить такую близость, которую уже ничем не получится перекрыть. Потому что это последнее. Воспринимается как последнее. Потому что ты уже ничего не планируешь для себя припрятать, оставить на будущее. И когда то самое "потом" случается, ты недоумеваешь, чувствуешь пустоту и растерянность – оно так неожиданно, что кажется ненужным и чрезмерным. Будто тебе дали новые комплектующие к предмету, который уже давно не производят и который ты давно вынес на свалку.

Вот о таких отношениях и состояниях "Повесть о Сонечке".

В книге, кроме Сони Голлидей и самой разказчицы, есть и другие действующие лица, но они все как-то мимо да мимо. Проносятся как декорации. Будто какие-то люди были и какие-то события были, но имя всему София.

Цветаева, как известно, себя и своего не выдержала – повесилась. И читателю стоит быть осторожным. Осторожным, потому что несчастный и талантливый человек умеет делать чуть более несчастными тех, кто соприкасается с его творчеством. Поэтому для достижения терапевтического эффекта Цветаеву можно рекомендовать только в небольшой дозировках. И ни в коем случае не натощак. Тогда, вполне вероятно, вы сможете испытать катарсис, а не боль.

"Мал золотник, да дорог"- именно это и можно сказать про столь малый по объёму, но столь большой по смыслу рассказ, что предназначен для всякого с Богом в душе. Но, пожалуй, нужно начать с жёсткой прозы фактов, дабы представить истинный масштаб разрушений.

Но ведь церковь, пусть даже и сожжённая, жива всегда.
Но ведь церковь живёт в душе человеческой.
Но ведь церковь будет нести молитву, покуда хоть один верующий там, а потому...

— В церкву идем, дедушка?

— В церкву, любяга, к Светлой заутрене!

— Да она сгорела, дедушка! Летось ведь пожгли. Нетути церкви. Кирпичи да головни одни…

— Ничего не значит! — сурово отвечает Софрон.

Так и идут ещё в потёмках по лесу дед Софрон и внучек Петька свечу поставить в Пасхальную надвигающуюся ночь.

Среди обгорелого сосняка лежали черные развалины церкви. Дед с внуком перекрестились.

— Вот и пришли… — как бы сквозь взрыд сказал Софрон. Он долго стоял, опустив голову и свесив руки. Приближалась знобкая, но тихая пасхальная ночь. Софрон вынул из котомки толстую восковую свечу, затеплил ее, поставил на камень, среди развалин. Помолился в землю и запел:

— Христос Воскресе из мертвых…

Похристосовался с внуком и сел на обгорелое бревно.

Не должна быть церковь в такую ночь без свечи.
Не должна быть церковь без души христианской.
Потому и горит в заснеженную ночь среди сожжённой безбожниками церкви одна свеча и не потушить её никому.

Анна Ахматова прошла сложный путь, и эта поэма - ее крик, ее боль, не только за мужа, которого расстреляли, не только за сына, арестованного и осужденного, но за всех матерей, за весь народ, который, как и она, вынужден терять остатки надежды в тюремных очередях.
⠀
“У меня сегодня много дела:
Надо память до конца убить,
Надо, чтоб душа окаменела,
Надо снова научится жить”.
⠀
Тяжелые времена репрессий родили на свет гениальные стихи, но очень дорогой ценой далась каждая буква, каждое слово. И каждый раз перечитывая эту поэму, мурашки бегут по коже, на столько это эмоционально, на столько это сильно.

Я - вот об этом: https://www.youtube.com/watch?v=sPlhKP0nZII

Introitus
Архиерей (греч. старший священник, начальник священников) священнослужитель, относящийся к третьей, высшей степени священства. Имеет благодать совершать все таинства (в т.ч. рукоположение) и руководить церковной жизнью (Словопедия).

Благолепие

«… всему саду, освещенному луной, разливался веселый, красивый звон дорогих, тяжелых колоколов».

«… по обе стороны кареты, в лунном свете, ярком и покойном, плелись по песку богомольцы. И все молчали, задумавшись, всё было кругом приветливо, молодо, так близко, всё — и деревья и небо, и даже луна, и хотелось думать, что так будет всегда».

«… Во время обеда в окна со двора всё время смотрело весеннее солнышко и весело светилось на белой скатерти, в рыжих волосах Кати».

«… гулкий, радостный звон с утра до вечера стоял над городом, не умолкая, волнуя весенний воздух…»

«… было весело, всё благополучно, точно так же, как было в прошлом году, как будет, по всей вероятности, и в будущем».

Тревога

«На душе было покойно, всё было благополучно, но он неподвижно глядел на левый клирос, где читали, где в вечерней мгле уже нельзя было узнать ни одного человека, и — плакал. Слезы заблестели у него на лице, на бороде. Вот вблизи еще кто-то заплакал, потом дальше кто-то другой, потом еще и еще, и мало-помалу церковь наполнилась тихим плачем».

«Милое, дорогое, незабвенное детство! Отчего оно, это навеки ушедшее, невозвратное время, отчего оно кажется светлее, праздничнее и богаче, чем было на самом деле?»

«… и казалось тогда преосвященному, что радость дрожит в воздухе, и он (тогда его звали Павлушей) ходил за иконой без шапки, босиком, с наивной верой, с наивной улыбкой, счастливый бесконечно».

«Вспомнилась преосвященному белая церковь, совершенно новая, в которой он служил, живя за границей; вспомнился шум теплого моря. Квартира была в пять комнат, высоких и светлых, в кабинете новый письменный стол, библиотека. Много читал, часто писал. И вспомнилось ему, как он тосковал по родине…»

Почва

«За границей преосвященный, должно быть, отвык от русской жизни, она была не легка для него; народ казался ему грубым, женщины-просительницы скучными и глупыми, семинаристы и их учителя необразованными, порой дикими».

«Когда он укрывался одеялом, захотелось вдруг за границу, нестерпимо захотелось! Кажется, жизнь бы отдал, только бы не видеть этих жалких, дешевых ставень, низких потолков, не чувствовать этого тяжкого монастырского запаха».

«После обеда приезжали две богатые дамы, помещицы, которые сидели часа полтора молча, с вытянутыми физиономиями; приходил по делу архимандрит, молчаливый и глуховатый».

«И теперь, когда ему нездоровилось, его поражала пустота, мелкость всего того, о чем просили, о чем плакали; его сердили неразвитость, робость; и всё это мелкое и ненужное угнетало его своею массою».

«А бумаги, входящие и исходящие, считались десятками тысяч, и какие бумаги! Благочинные во всей епархии ставили священникам, молодым и старым, даже их женам и детям, отметки по поведению, пятерки и четверки, а иногда и тройки, и об этом приходилось говорить, читать и писать серьезные бумаги».

«И он, который никогда не решался в проповедях говорить дурно о людях, никогда не упрекал, так как было жалко, — с просителями выходил из себя, сердился, бросал на пол прошения. За всё время, пока он здесь, ни один человек не поговорил с ним искренно, попросту, по-человечески».

Agnus Dei

«Преосвященный сидел в алтаре, было тут темно. Слезы текли по лицу. Он думал о том, что вот он достиг всего, что было доступно человеку в его положении, он веровал, но всё же не всё было ясно, чего-то еще недоставало, не хотелось умирать; и всё еще казалось, что нет у него чего-то самого важного, о чем смутно мечталось когда-то, и в настоящем волнует всё та же надежда на будущее, какая была и в детстве, и в академии, и за границей».

«… целый день душа дрожит, и успокаивался преосвященный Петр, только когда бывал в церкви».

«… Вечером монахи пели стройно, вдохновенно, служил молодой иеромонах с черной бородой; и преосвященный, слушая про жениха, грядущего в полунощи, и про чертог украшенный, чувствовал не раскаяние в грехах, не скорбь, а душевный покой, тишину».

«От кровотечений преосвященный в какой-нибудь час очень похудел, побледнел, осунулся, лицо сморщилось, глаза были большие, и как будто он постарел, стал меньше ростом, и ему уже казалось, что он худее и слабее, незначительнее всех, что всё то, что было, ушло куда-то очень-очень далеко и уже более не повторится, не будет продолжаться.
«Как хорошо! — думал он. — Как хорошо!»

«А он уже не мог выговорить ни слова, ничего не понимал, и представлялось ему, что он, уже простой, обыкновенный человек, идет по полю быстро, весело, постукивая палочкой, а над ним широкое небо, залитое солнцем, и он свободен теперь, как птица, может идти, куда угодно!»

Темнота, вечер, конец февраля, я тороплюсь к репетитору, но нужно по дороге заскочить в магазин и купить кое-какие канцелярские принадлежности. И вот я забегаю в книжный по дороге и вижу эту книгу на полке. Я давно знала, что есть такая книга, давно решила ее почитать, но не сказать, что я специально за ней охотилась. И вот, в этот момент в книжном, когда я совершенно случайно ее встретила, я поняла что непременно должна ее прочитать. Впрочем именно в тот вечер я эту повесть не купила, а вернулась за ней через несколько дней, но я ни на секунду не пожалела, что купила эту книгу.

Единая под множеством имен...

Такая светлая, такая прекрасная и нежная, но трагичная повесть. О Сонечке Голлидей, о самой Марине, об Алечке, о Володе, о Павлике и Юре, и снова о Сонечке. Вся повесть лишь о Сонечке от корочки до корочки, она посвящена Сонечке, она дышит Сонечкой, живет Сонечкой. И не Сонечкой даже, а любовью. Любовью, которая и есть сама Сонечка. Хрупкая, маленькая, такая настоящая, такая живая, со всеми своими уменьшительными, с немного сбивающейся речью, так боящаяся смерти, так любившая.

По существу же действующих лиц в моей повести не было. Была любовь. Она и действовала - лицами.

Лицами Марины и Сонечки, Сонечки и Юры, Марины и Володи, Володи и Сонечки, и... нет, нельзя все вместить в одно слово. Только Марина и только Сонечка, больше это слово не уместит. И даже Сонечку с Мариной не уместит, слишком много между ними, что бы вместить в одно слово, слишком короткое слово.
А потом разлуки, отъезд Сонечки, невыносимые дни не-вместе, короткая встреча и окончательная разлука, жизнь в смерти. Разлука навсегда, на всю жизнь и только несколько оставшихся писем, записок, только воспоминания о трех месяцах рядом, о их белых ночах. А в конце всего смерть. Та окончательная смерть, которой так боялась Сонечка. Смерть. Такое страшное слово.

И кончалось все припевом:
-Моя маленькая!