Избранное

Взял новеллы Томаса Манна в руки - не жди простого чтения. Тебя ждут раздумья, анализ, глубокое погружение в сложную и очень тонкую литературу. Мне по вкусу такое изысканное блюдо, хоть его и нужно долго переваривать. Например, как эту новеллу, отзыв на которую писать весьма непросто... Это как писать диктант в музыкальной школе - тебе играют музыку на фортепиано, а ты на слух записываешь нотные знаки на бумаге. Музыка красивая, ты её прочувствовал, вкусил и даже понял, находишься в определённом состоянии после неё... А теперь, будь добр, разложи её на ингредиенты, состоящие из нотных знаков. Там ошибаться нельзя, иначе плохая оценка. Тут, к счастью, можно. Можно оставить свои мысли себе на память, даже если они и не совсем верны, чтобы позже, быть может, изменить мнение о прочитанном. Хотя, кто определяет правильность видения сути вещей, описанных в литературе...

Моё вступление несколько созвучно с мыслями главного героя новеллы Тонио. Он такой же неудавшийся полукровка, некий заблудший бюргер, рождённый от двух разных по природе и происхождению людей. Мать южанка с вывихнутыми мозгами (спасибо Паустовскому за это выражение) и отец немецкого происхождения со всеми вытекающими нордически - расчётливого характера успешного обывателя. Застрял их сын между двумя разными человеческими мирами. Да, я его понимаю и глубоко сочувствую. И обывателем быть не может, хоть и смотрит на них с восхищением и даже с завистью, а на некоторых вообще с любовью, отмечая про себя, как им комфортно и довольно живётся в этом мире. И писателем толковым никак не станет, потому что не хватает в природе его чего-то определённо свершившегося, чтобы перекинуло его на сторону оседлавших Пегаса, солидных творцов - литераторов. Настоящим бюргером, то есть обывателем в немецком толковании, не может никак стать наш Тонио, в сочетании имени и фамилии которого тоже заложена двойственность, потому что материнская кровь подпортила ему родословную. Что в итоге? Наблюдатель, праздный созерцатель жизни бесцельно отживающий свой век среди полутеней жизни. Потерявшийся, не состоявшийся и несчастливый даже для самого себя. Хотя, много ли счастливых в этом мире даже среди успешных - им ведь всегда мало...  Я его понимаю и жалею, отчасти, как самоё себя. Но, увы и ах - застрявшим в промежуточных мирах сложно найти устойчивое место и внутри и снаружи.

Центральное место новеллы занимает его весьма любопытная лекция, которую он вещает своей знакомой художнице в некотором отчаянье. Это очень цепляющая философия о свойствах натур людей творческих, которая достаточно созвучна и с моими собственными мыслями, а кроме того она не лишена логики и некоторой истины. Перечитала её по меньшей мере раза три с желанием сделать некую выжимку для рецензии. Но это как раз тот случай, когда из песни слова не выкинешь, поэтому исключать ничего не захотелось. Выкладываю себе на память в первоисточнике этот монолог героя и, быть может, не без некоторой пользы для читателей лайвлиба, которые пожелают прочесть вот такую длинную цитату :

Что правда, то правда, весной работа не ладится. А почему? Потому что обострены все чувства. Ведь лишь простак полагает, что творец-художник вправе чувствовать. Настоящий и честный художник только посмеется над столь наивным заблуждением дилетанта – не без грусти, быть может, но посмеется. То, о чем мы говорим, отнюдь не главное, а безразличный сам но себе материал, и, лишь возвысившись над ним, бесстрастный художник возводит все это в степень искусства. Если то, что вы хотите сказать, затрагивает вас за живое, заставляет слишком горячо биться ваше сердце, вам обеспечен полный провал. Вы впадете в патетику, в сентиментальность, и из ваших рук выйдет нечто тяжеловесно-неуклюжее, нестройное, безыронически-пресное, банально-унылое; читателя это оставит равнодушным, в авторе же вызовет только разочарование и горечь... Так! И ничего тут не поделаешь, Лизавета! Чувство, теплое, сердечное чувство, всегда банально и бестолково. Артистичны только раздражения и холодные экстазы испорченной нервной системы художника, надо обладать какой-то нечеловеческой, античеловеческой природой, чтобы занять удаленную и безучастную к человеку позицию и суметь, или хотя бы только пожелать, выразить человеческое, обыграть его, действенно, со вкусом его воплотить. Владенье стилем, формой и средствами выражения – уже само по себе предпосылка такого рассудочного, изысканного отношения к человеческому, а ведь это, по сути, означает оскудение, обеднение человека. Здоровые, сильные чувства – это аксиома – безвкусны. Сделавшись чувствующим человеком, художник перестает существовать. Адальберт это понял, а потому и отправился в кафе, в «возвышенную сферу», – да, да, это так!

– Ну и бог с ним, батюшка, – сказала Лизавета, моя руки в жестяной лоханке, – вас ведь никто не просит следовать за ним.

– Нет, Лизавета, я не пойду за ним, но только потому, что весна порой еще заставляет меня стыдиться моего писательства. Мне, видите ли, случается получать письма, написанные незнакомым почерком, хвалу и благодарность читателей, восторженные отзывы взволнованных людей. Читая эти письма, я поневоле бываю растроган простыми чувствами, которые пробудило мое искусство; меня охватывает даже нечто вроде сострадания к наивному воодушевлению, которым дышат эти строки, и я краснею при мысли о том-, как был бы огорошен такой человек, заглянув за кулисы; как была бы уязвлена его наивная вера, пойми он, что честные, здоровые и добропорядочные люди вообще не пишут, не играют, не сочиняют музыки...

Впрочем, эта растроганность не мешает мне своекорыстно использовать его восхищение, стимулирующее и поощряющее мой талант, да еще строить при этом серьезную мину, точно обезьяна, разыгрывающая из себя сановитого господина... Ах, не спорьте со мной, Лизавета! Уверяю вас, порой я ощущаю смертельную усталость – постоянно утверждать человеческое, не имея в нем своей доли... Да и вообще, мужчина ли художник? Об этом надо спросить женщину. По-моему, мы в какой-то мере разделяем судьбу препарированных папских певцов... Поем невыразимо трогательно и прекрасно, а сами...

– Постыдились бы, Тонио Крёгер. Идите-ка лучше пить чай. Чайник уже закипает, и вот вам папиросы. Итак, вы остановились на мужском сопрано, можете продолжать с этого места. Но все-таки постыдитесь. Если бы я не знала, с какой гордой страстностью вы отдаетесь своему призванию...

– Не говорите мне о «призвании», Лизавета Ивановна! Литература не призвание, а проклятие, – запомните это. Когда ты начинаешь чувствовать его на себе? Рано, очень рано. В пору, когда еще нетрудно жить в согласии с богом и человеком, ты уже видишь на себе клеймо, ощущаешь свою загадочную несхожесть с другими, обычными, положительными людьми; пропасть, зияющая между тобой и окружающими, пропасть неверия, иронии, протеста, познания, бесчувствия становится все глубже и глубже; ты одинок – и ни в какое согласие с людьми прийти уже не можешь.

Страшная участь! Конечно, если твое сердце осталось еще достаточно живым и любвеобильным, чтобы понимать, как это страшно!.. Самолюбие непомерно разрастается, потому что ты один среди тысяч носишь это клеймо на челе и уверен, что все его видят. Я знавал одного высокоодаренного актера, которого, как только он сходил с подмостков, одолевала болезненная застенчивость и робость. Так действовало на гипертрофированное «я» этого большого художника и опустошенного человека отсутствие роли, сценической задачи... Настоящего художника – не такого, для которого искусство только профессия, а художника, отмеченного и проклятого своим даром, избранника и жертву, – вы всегда различите в толпе. Чувство отчужденности и неприкаянности, сознание, что он узнан и вызывает любопытство, царственность и в то же время смущение написаны на его лице. Нечто похожее, вероятно, читается на лице властелина, когда он проходит через толпу народа, одетый в партикулярное платье. Нет, Лизавета, тут не спасет никакая одежда. Наряжайтесь во что угодно, ведите себя как атташе или гвардейский лейтенант в отпуску – вам достаточно поднять глаза, сказать одно-единственное слово, и всякий поймет, что вы не человек, а нечто чужеродное, стороннее, иное...

Да и что, собственно, такое художник? Ни на один другой вопрос невежественное человечество не отвечает со столь унылым однообразием.

«Это особый дар», – смиренно говорят добрые люди, испытавшие на себе воздействие художника, а так как радостное и возвышающее воздействие, по их простодушному представлению, непременно должно иметь своим источником нечто столь же радостное и возвышенное, то никому и в голову не приходит, сколь сомнителен и проблематичен этот «особый дар».

Всем известно, что художники легко уязвимы, а уязвимость обьгчно несвойственна людям с чистой совестью и достаточно обоснованным чувством собственного достоинства... Поймите, Лизавета, что в глубине , души – с переносом в область духовного – я питаю к типу художника не меньше подозрений, чем любой из моих почтенных предков там, на севере, в нашем тесном старом городке питал бы к фокуснику или странствующему актеру, случись такому забрести к нему в дом. Слушайте дальше.

Я знаю одного банкира, седовласого дельца, одаренного талантом новеллиста. К этому своему дару он прибегает в часы досуга, и, должен вам сказать, некоторые его новеллы превосходны. И вот, вопреки – я сознательно говорю «вопреки» – этой возвышенной склонности, его репутация отнюдь не безупречна; более того, он довольно долго просидел в тюрьме, и отнюдь не беспричинно. Только отбывая наказание, этот человек осознал свой дар, и тюремные впечатления стали главным мотивом его Творчества. Отсюда недалеко и до смелого вывода: чтобы стать писателем, надо обжиться в каком-нибудь исправительном заведении. Но разве тут же не. начинаешь подозревать, что «тюремные треволнения» не столь изначально связаны с его творчеством, как те, что привели его в тюрьму. Банкир, пишущий новеллы, – это редкость, но добропорядочный, безупречный, солидный банкир, пишущий новеллы, – такого просто не бывает...

Вот вы смеетесь, а я ведь не шучу. Нет на свете более мучительной проблемы, чем проблема художественного творчества и его воздействия на человека. Возьмите, к примеру, удивительное творение наиболее типичного и потому наиболее действенного художника, возьмите его болезненное, в корне двусмысленное произведение, «Тристан и Изольда», и проследите воздействие этой вещи на молодого, здорового, нормально чувствую-щего человека. Вы увидите приподнятое состояние духа, прилив сил, искренний восторг, даже побуждение к собственному «художественному» творчеству... Милейший дилетант! У нас, художников, все обстоит по иному, так, как и не снилось ему с его «горячим сердцем» и «подлинным энтузиазмом». Я видел художников, окруженных восторженным поклонением женщин и юношей, а чего только я не знал о них... Во всем, что касается искусства, его возникновения, а также сопутствующих ему явлений и условий, приходится постоянно делать новые и удивительные открытия...

– И эти открытия вы делаете в других, Тонио Крёгер, простите меня, или не только в других?

Он молчал, нахмурив свои разлетные брови, и тихонько что-то насвистывал.

– Дайте сюда чашку, Тонио. У вас слабый чай. Вот папиросы, курите, пожалуйста. Вы сами отлично знаете, что не обязательно смотреть на вещи так, как смотрите вы...

– Ответ Горацио, милая Лизавета. «Это значило бы рассматривать вещи слишком пристально», не правда ли?

– Нет, я хочу сказать, что можно смотреть на них и по-другому, Тонио Крёгер. Я только глупая женщина, пишущая картины, и если у меня находится, что возразить вам, если мне иногда удается защитить от вас ваше собственное призвание, то, конечно, не потому, что я высказываю какие-то новые мысли, – нет, я лишь напоминаю вам то, что вы и сами отлично знаете... По-вашему, выходит, что целительное, освящающее воздействие литературы, преодоление страстей посредством познания и слова, литература как путь к всепониманию, к всепрощению и любви, что спасительная власть языка, дух писателя как высшее проявление человеческого духа вообще, литератор как совершенный человек, как святой – только фикция, что так смотреть на вещи – значит смотреть на них недостаточно пристально?

– Вы вправе все это говорить, Лизавета Ивановна, применительно к творениям ваших писателей, ибо достойная преклонения русская литература и есть та самая святая литература. Но я вовсе не упустил из виду ваших возможных возражений, напротив, они часть того, о чем я сегодня так неотвязно думаю... Посмотрите на меня. Вид у меня не слишком веселый, правда? Староватый, усталый, осунувшийся. Но так – возвращаясь к вопросу о «познании» – и должен выглядеть человек, от природы склонный верить в добро, мягкосердечный, благожелательный я немного сентиментальный, но которого вконец извели и измотали психологические прозрения. Преодолевать мировую скорбь, наблюдать, примечать, оправдывать даже самое странное – и сохранять бодрость духа, утешаясь сознанием своего морального превосходства над нелепой затеей, именуемой бытиём... да, конечно! Но ведь иногда, несмотря на радость выражения, человеку все же становится невмоготу. Все понять – значит все простить? Не уверен. Существует еще то, что я называю «познавательной брезгливостью», Лизавета: состояние, при котором человеку достаточно прозреть предмет, чтобы ощутить смертельное отвращение к нему (а отнюдь не примиренность). Это случай с датчанином Гамлетом, литератором до мозга костей. Он-то понимал, что значит быть призванным к познанию, не будучи для него рожденным. Провидеть сквозь слезный туман чувства, познавать, примечать, наблюдать – с усмешкой откладывать впрок плоды наблюдения даже в минуты, когда твои руки сплетаются с другими руками, губы ищут других губ, когда чувства помрачают твой взгляд, – это чудовищно, Лизавета, это подло, возмутительно... Но что толку возмущаться?

Другая, не менее привлекательная сторона всего этого – пресыщенность, равнодушие, безразличие, устало-ироническое отношение к любой истине; ведь не секрет, что именно в кругу умных, бывалых людей всегда царит молчаливая безнадежность. Все, что бы ни открылось вам, здесь объявляется уже устаревшим. Попробуйте высказать какую-нибудь истину, обладанье которой доставляет вам свежую, юношескую радость, и в ответ вы услышите только пренебрежительное пофыркивание... Ах, Лизавета, так устаешь от литературы!

Наш скептицизм, нашу угрюмую сдержанность люди часто принимают эа ограниченность, тогда как на самом деле мы только горды и малодушны.

Это о «познании». Что же касается «слова», то тут, возможно, все сводится не столько к преображению, сколько к замораживанию чувства, к хранению его на льду, и правда, ведь есть что-то нестерпимо холодное и возмутительно дерзкое в крутой и поверхностной расправе с чувством посредством литературного языка. Вели сердце у вас переполнено, если вы целиком во власти какого-нибудь сладостного или высокого волнения, – чего проще? – сходите к литератору, и в кратчайший срок все будет в порядке. Он проанализирует ваш случай, найдет для него соответствующую формулу, назовет по имени, изложит его, сделает красноречивым, раз навсегда с ним расправится, устроит так, что вы станете к нему равнодушным, и даже благодарности не спросит. А вы пойдете домой остуженный, облегченный, успокоенный, дивясь, что, собственно, во всем этом могло каких-нибудь несколько часов назад повергнуть вас в столь сладостное волнение. И вы намерены всерьез заступаться за этого холодного, суетного шарлатана ? Что выговорено, гласит его символ веры, с тем покончено. Если выговорен весь мир, – значит, он исчерпан, преображен, его более не существует... Отлично! Но я-то ие нигилист...

– Вы не... – начала Лизавета; она только что поднесла ко рту ложечку чая, да так и замерла в этом положении.

– Конечно, нет... Да очнитесь же, Лизавета? Повторяю, я не нигилист там, где дело идет о живом чувстве. Литератор в глубине души не понимает, что жизнь может продолжаться, что ей не стыдно идти своим чередом и после того, как она «выговорена», «исчерпана». Несмотря на свое преображение (через литературу), она знай себе грешит по-старому, ибо е точки зрения духа всякое действие – грех...

Сейчас я доберусь до цели, Лизавета. Слушайте дальше. Я люблю жизнь, – это признание. Примите, сберегите его, – никому до вас я ничего подобного не говорил. Про меня немало судачили, даже в газетах писали, что я то ли ненавижу жизнь, то ли боюсь и презираю ее, то ли-с отвращением от нее отворачиваюсь. Я с удовольствием это выслушивал, мне это льстило, но правдивее от этого такие домыслы; не становились. Я люблю жизнь... Вы усмехаетесь, Лизавета, и я знаю почему. Но, заклинаю вас, не считайте того, что я сейчас скажу, за литературу! Не напоминайте мае в Цезаре Борджиа или а какой-нибудь хмельной философии, поднимающей его на щит! Что он мне, этот Цезарь Борджиа, я о нем и думать не хочу и никогда не пойму, как можно возводить в идеал нечто исключительное, демоническое. Нет, нам, необычным людям, жизнь представляется не необычностью, не призраком кровавого величия и дикой красоты, а известной противоположностью искусству и духу: нормальное, добропорядочное, милое – жизнь во всей ее соблазнительной банальности – вот царство, по которому мы тоскуем. Поверьте, дорогая, тот не художник, кто только и мечтает, только и жаждет рафинированного, эксцентрического, демонического, кто не знает тоски по наивному, простодушному, живому, по малой толике дружбы, преданности, доверчивости, по человеческому счастью, тайной и жгучей тоски, Лизавета, по блаженству обыденности!

Друг! Верьте, я был бы горд и счастлив, найдись у меня друг среди людей. Но до сих пор друзья у меня были лишь среди демонов, кобольдов, завзятых колдунов и призраков, глухих к голосу жизни, – иными словами, среди литераторов.

Мне случается стоять на эстраде под взглядами сидящих в зале людей, которые пришли послушать меня. И вот, понимаете, я ловлю себя на том, что исподтишка разглядываю аудиторию, так как меня гвоздит вопрос, кто же это пришел сюда, чье это одобрение и чья благодарность устремляются ко мне, с кем пребываю я сегодня в идеальном единении благодаря моему искусству... И я не нахожу того, кого ищу, Лизавета. Я нахожу лишь знакомую мне паству, замкнутую общину, нечто вроде собрания первых христиан: людей с неловким телом и нежной душой, людей, которые, так сказать, вечно падают – вы понимаете меня, Лизавета? – и для которых поэзия – это возможность хоть немного да насолить жизни, – словом, нахожу только страдальцев, бедняков, тоскующих. А тех, других, голубоглазых, которые не знают нужды в духовном, не нахожу никогда...

Ну, а если бы все обстояло иначе? Радоваться этому было бы по меньшей мере непоследовательно. Нелепо любить жизнь и вместе с тем исхищряться в попытках перетянуть ее на свою сторону, привить ей вкус к меланхолическим тонкостям нездорового литературного аристократизма.

Царство искусства на земле расширяется, а царство здоровья и простодушия становится все меньше. Надо было бы тщательно оберегать то, что еще осталось от него, а не стараться обольщать поэзией людей, которым всего интереснее книги о лошадях, иллюстрированные моментальными фотографиями.

Ну можно ли себе представить что-нибудь более жалкое, чем жизнь, пробующая свои силы в искусстве? Мы, люди искусства, никого не презираем больше, чем дилетанта, смертного, который верит, что при случае он, помимо всего прочего, может стать еще и художником. Мне самому не раз приходилось испытывать это чувство.

Я нахожусь в гостях в добропорядочном доме: все едят, пьют, болтают, все дружелюбно настроены, и я счастлив и благодарен, что мне удалось, как равному среди равных, раствориться в толпе этих обыкновенных правильных людей. И вдруг (я не раз бывал тому свидетелем) поднимается с места какой-нибудь офицер, лейтенант, красивый малый с отличной выправкой, которого я никогда не заподозрил бы в поступке, пятнающем честь мундира, и самым недвусмысленным образом просит разрешить ему прочитать стихи собственного изготовления. Ему разрешают, не без ему щенной улыбки. Он вытаскивает из кармана заветный листок бумаги и читает свое творенье, славящее музыку и любовь, – одним словом, нечто столь же глубоко прочувствованное, сколь и бесполезное. Ну, скажите на милость! Лейтенант! Властелин мира! Ей-богу же, это ему не к лицу! Дальше все идет, как и следовало ожидать: вытянутые физиономии, молчанье, знаки учтивого одобрения и полнейшее уныние среди слушателей. И вот первое душевное движение, в котором я отдаю себе отчет: я – совиновник замешательства, вызванного опрометчивым молодым человеком. И действительно, на меня, именно на меня, чье ремесло он испоганил, обращены насмешливые, холодные взгляды. И второе: человек, которого я только что искренне уважал, начинает падать в моих глазах, падать все ниже и ниже...

Меня охватывает благожелательное сострадание. Вместе с несколькими другими снисходительными свидетелями его позора я подхожу к нему и говорю: «Примите мои поздравления, господин лейтенант! У вас премилое дарованье! Право же, это было прелестно!» Еще мгновенье, и я кажется, похлопаю его по плечу. Но разве сострадание – то чувство, которое должен вызывать юный лейтенант?.. Впрочем, сам виноват.

Пускай теперь стоит как в воду опущенный и кается в том, что полагал, будто с лаврового деревца искусства можно сорвать хоть единый листок, не заплатив за него жизнью. Нет, уж я предпочитаю другого своего коллегу – банкира-уголовника. А кстати, Лизавета, вам не кажется, что я сегодня одержим гамлетовской.словоохотливостью?

– Вы кончили, Токио Крёгер?

– Нет, но больше я ничего не скажу.

– Да и хватит с вас. Угодно вам выслушать мой ответ?

– А у вас есть что ответить?

– Пожалуй: Я внимательно слушала вас, Тонио, от начала до конца, и мой ответ будет относиться ко всему, что вы сегодня сказали, и кстати явится разрешением проблемы, которая вас так беспокоит. А разрешение это состоит в том, что вы, вот такой, какой вы сидите здесь передо мною, обыкновеннейший бюргер.

– Неужто? – удивился он и весь как-то сник...

– Вас это, видимо, больно задело, да и не могло не задеть. А потому я слегка смягчу свой приговор, на это я имею право. Вы бюргер на ложном пути, Тонио Крёгер! Заблудший бюргер...

Молчание. Он решительно поднялся, взял шляпу и трость.

– Спасибо, Лизавета Ивановна. Теперь я могу спокойно отправиться домой. Вы меня доконали.

Приговор, вынесенный Тонио его коллегой по творчеству, оглашён и обжаловать его может лишь сама природа, а она беспощадна и капризна, когда создаёт подобных полукровок, вынужденных хрупко балансировать в жизненном пространстве. Созерцание, наблюдение и попытки отображения всего этого без обещания быть востребованным - вот их удел. Хотя, быть может, в этом и есть счастье? Такое неторопливое, философское, несколько бесцельное, как у одного, недавно описанного мною в рецензии на рассказ Моэма, героя, который решил остаться на Таити. А кто сказал, что у человека должна быть какая-то иная цель, кроме счастья? А счастье у каждого своё...

P.S. Ну вот один вопрос, который мучает меня всю жизнь, и он обращён в сторону успешных обывателей - Зачем им книги и фильмы, если они в них всё равно ничего не понимают и не улавливают все тонкости, которые пытаются донести те, кто находятся по другую сторону этого мира?  Или, быть может, тот писатель настоящий, который сумел таки донести до них, талантливо протянув невидимую нить, которая хоть на время соединяет противоположные миры, сохраняя баланс мироздания, создавая гармонию между душой и телом?

Пока роман в процессе чтения тяжёлой глыбой давит на читателя, внутри него вес фамилии Будденброк методично давит на членов семьи. Имя, которое нельзя посрамить. Престиж рода, который необходимо поддерживать. Громкое прошлое, славу которого нужно только приумножать. Так живут все досточтимые бюргеры: сыновья идут по стопам отцов и успешно продолжают семейный бизнес, дочери удачно выходят замуж и растят следующее поколение. Будущее детей расписано, семейная колея углубляется, предъявляемые стандарты всё выше. Растут ожидания, выгодно заключаются помолвки, деловито обговариваются размеры приданого и наследства. Бизнес превыше чувств, долг превыше желаний, а жизнь циклична. Из поколения в поколение бюргерские семьи становятся всё знатнее, зажиточнее и влиятельнее.

Для Будденброков приличия и родовитость – не пустой звук, а основа существования. Каждый из них – один из Будденброков, деталька в слаженном механизме благородного семейства. Индивидуальность каждого важна, если благоприятно сказывается на преуспевании фамилии, но отвергается, если идёт вразрез с интересами семьи. Томас Манн с филигранной тщательностью выписывает жизнь четырёх поколений Будденброков сквозь долгий и медленный 19 век. Его напряжённый и тяжеловесный роман словно высечен в граните и стоит солидным надгробием и семейству, и самому веку, с ними же угасшему. Их апогей становится началом их конца. Постоянные жертоприношения и собственных детей, и собственных желаний на алтарь рода постепенно приводят к закономерному упадку, ярко ощущаемому на протяжении всего чтения.

Томас Манн в своем произведении показывает падение некогда могущественного рода немецкой буржуазии, разорение семейного бизнеса, и как это сказывается на последних представителях Будденброков.  Как и во многих семейных сагах, в романе «Будденброки» присутствует множество персонажей, которые постепенно раскрываются и становятся близки читателю.
Роман начинается с того, что в 1835 глава богатой семьи Иоганн  Будденброк приобретает дом на Менгштрассе, который станет своего рода фамильным особняком, и продажа которого в последствии укрепит падение этой семьи. Автор с особой тщательностью прорисовывает характеры каждого персонажа. Становится понятно, что семья держится именно на сильных людях, таких как Иоганн, Жан, Томас и Антония, которые порой приносят в жертву собственные чувства и желания ради процветания семьи. И именно за счет такой сплоченности подобные буржуазные семьи держались на плаву и достигали величия. Будденброки твердо верят в семейное дело и стараются всеми силами не только сохранить наследие отца и деда, но и приумножить его.
Но когда у сенатора Томаса рождается единственный сын, слабый здоровьем и не интересующийся семейным делом, Томас постепенно погружается в глубокое уныние, которые сильнее всего начинает проявляться к 1867 г.  Его не покидает представление о том, что все успехи миновали, и что он в сорок два года конченый человек, что совершенно лишает его энергии. Том пытается снова поймать свою удачу и пускается в рискованную аферу, но та, увы, проваливается. Фирма «Иоганн Будденброк» постепенно опускается до грошовых оборотов, и нет надежды на перемены к лучшему. Его долгожданный наследник, Ганно, очень слаб здоровьем, подобно матери, увлекается музыкой и с каждым годом все больше отдаляется от отца. И уже ближе к концу романа читатель понимает, что их семейное дело, угасает, как и сам род Будденброков.
В целом книга мне понравилась. Плавное, тягучее повествование без особой динамики, как и во многих семейных сагах, заставляет уйти от ежедневной суеты, остановиться и просто наладиться чтением.  Неспешный слог Томаса Манна увлекает и погружает в атмосферу Германии того времени и на примере одной богатой семьи показывает жизнь немецкой буржуазии XIX  века с ее взлетами и падениями.
Стоит отметить, что роман «Будденброки» автобиографичен, исследователи творчества Томаса Манна утверждают, что автор за основу взял трагедию своей семьи.
Моя оценка 7/10

Мельком глянула рецензии, и почти каждая начинается со слов, что брались с предубеждением за чтение романа, что думали не осилят этот кирпич, что будет скучно, что будет тяжелый язык…
И я так же как и многие другие слышала конечно имя Томаса Манна, но читать не приходилось и я так же относилась к его творчеству, думала это будет занудно и трудно . Но как же я ошиблась, это было наслаждение читать настоящую классику с красивым языком, очень легко читаемую, хотя в книге и много страниц и много героев. И как же я была удивлена , что такое серьезное произведение было написано Томасом Манном в таком прямо скажем юном возрасте и стало первым его романом, за который он получил впоследствии Нобелевскую премию. Как мог молодой человек постичь всю глубину характеров нарисованных им героев? И хоть за основу романа была взята история его же собственного рода, но все это выстроить, все это соединить воедино, все это описать, причем описать с такой поразительной мудростью, с такими философскими размышлениями и ответами на возникающие вопросы, мог только умудренный опытом и жизненным и писательским. Но нет, Томас написал этот свой труд очень молодым после работы на журналистском поприще. Не укладывается в голове у меня это, просто не укладывается.
Вековая история четырех поколений семьи Будденброков описанная в книге просто завораживает и не дает оторваться от чтения, заставляет понять, задуматься над причинами, почему и как происходит упадок семьи, когда вначале все наоборот предвещает только процветание и взлет, как черты присущие настоящему , целеустремленному бюргеру со временем утрачиваются из поколения в поколения, как персонажи свою хватку, усердие теряют, меняют их на другие качества, а также просто в силу своей лености не только ума но и тела, просто перестают интересоваться прибыльным делом, а уходят кто в религию, кто в музыку, кто просто кутит. И читать, как они уже не просто теряют интерес к коммерции, но и просто к жизни очень печально.
Грустная получилась история у Томаса Манна, читаешь ее и проникаешься сочувствием практически ко всем персонажам в той или иной мере.
Очень интересно было читать про быт и времяпровождение зажиточных семей того времени. Они так много едят, и так подробно описываются все их завтраки, обеды и ужины, приемы, что кажется при тебе готовят те или иные блюда и знаешь не только составляющие их но и запахи. И как они строят дом, обставляют его, какие у них декоративные предметы поставлены на той или иной столик - просто мастерски описывает все это Томас Манн, просто диву даешься как легко и просто ему это удается описать так подробно , но в то же время не успеть надоесть читателю этими подробностями .
Описывать каждого персонажа не к чему- уже все сказали до меня, да и я например не люблю, когда в отзыве пересказывают сюжет и характеры- каждый должен прочитать сам и понять свое отношение к тому или иному герою, поэтому я пропускаю все это в отзывах других читателей, поэтому я опущу это здесь. Читайте, наслаждайтесь книгой, не бойтесь подступиться к ней. Она просто великолепна и я рада знакомству с писателем- он меня покорил своим языком , своей манерой речи, своими героями, своим талантом.

Семейная сага о трех поколениях представителей уважаемой семьи Будденброков повествует о восхождении и падении семейного бизнеса. Нажитый старым Иоганном капитал возрос благодаря стараниям его сына, но не смог удержаться на высокой отметке благополучия, когда в дело вступил его внук Томас. Постепенный упадок достопочтенной семьи как в материальном плане, так и в глазах окружающих; неудачно сложившиеся браки Антонии и ее дочери, отсутствие предприимчивого и умелого дельца в качестве главы фирмы - все это приводит к печальным последствиям и краху всех надежд для Будденброков.

Мне понравилась тщательная проработка характеров персонажей - вот ветреная Антония, зациклившаяся на собственных неудачах в жизни; ее отец - степенный и уверенный в себе, отличающийся хладнокровием и умением вести дела человек; Томас, вначале активный и целеустремленный, но ближе к концу жизни разочаровавшийся в ней и потерявший ценностные ориентиры человек; его брат Христиан, вечный ипохондрик и кутила; маленький Ганно - тщедушный и болезненный ребенок, слабохарактерный и витающий в облаках. Грустная история о сложных судьбах членов семьи - в падении их дома наравне с неумением извлечь максимально возможную материальную пользу прослеживается влияние злого рока и неотвратимость печальной участи. Если бы Томас не потерял интерес к жизни, у Будденброков была бы возможность остаться на плаву немного дольше; с другой стороны, если бы Ганно выжил, он все равно не смог бы в силу своего слабого характера тащить на себе семейное предприятие, что неизменно привело бы к падению.

Мне понравился язык книги, особенно захватывающе было читать про психологическое состояние, в которое вводила маленького Ганно музыка, которой он был так самозабвенно предан. Антония меня малость раздражала постоянными отсылками к своим неудачным замужествам; недоумение вызывало состояние Томаса - столь удивительное превращение из деятельного человека-огонька в потухшую спичку; Ганно меня умилял - чересчур робкий мальчуган, неоправданная надежда отца, но натура тонкой душевной организации, способная испытывать сильные чувства; к Христиану я испытывала отвращение - вечный нытик, так и не реализовавший себя в жизни - бесполезное приложение к семье, сосущее из нее деньги на удовлетворение своих прихотей.

Сильное произведение, не оставившее меня равнодушной.

Классическая литература не перестает меня удивлять, дополняя мои знания и открывая новые горизонты. Я не искала специально, но в который раз нашла, что мне необходимо и интересно именно на данный момент. Что тесно пересекается с моей жизнью и потребностями сегодня. Я познакомилась с романом Томаса Манна "Будденброки", который произвел на меня сильное впечатление своим глубоким пониманием психологии и социальной проблематики. Это произведение, написанное более ста лет назад, оказалось удивительно актуальным и проникновенным.

Роман рассказывает историю семьи Будденброков, богатых купцов из Любека, на протяжении нескольких поколений. Каждый новый член этой семьи сталкивается с внутренними и внешними конфликтами, которые отражают изменения в обществе и экономике 19 века.

Томас Будденброк — центральная фигура второго поколения, символизирующая ответственность и долг перед семьей. Его внутренние сомнения и страхи делают его образ особенно живым и настоящим. Он стремится сохранить честь и достоинство семьи, но это приводит к нервному истощению и чувству несчастья.

Тони Будденброк — яркий пример жертвы социальных ожиданий. Её жизнь подчинена требованиям семьи, и она вынуждена выходить замуж по расчету, что приводит к множеству разочарований и неудач в личной жизни. Тони отражает проблему женской зависимости в патриархальном обществе.

Христиан Будденброк — младший брат Томаса, который не соответствует ожиданиям семьи. Его поведение можно рассматривать как форму протеста против жестких семейных норм и ожиданий. Он страдает от чувства неполноценности и внутреннего конфликта между своими желаниями и тем, что от него требует семья.

Ганно Будденброк — сын Томаса, символизирующий трагическую судьбу. Он чувствует себя чужим в мире бизнеса и обязанностей, увлекаясь музыкой и искусством. Ганно представляет собой стремление к внутренней свободе и самовыражению, но постоянное давление и отсутствие поддержки приводят к его физическому и психологическому упадку.

Томас Манн мастерски создает психологические портреты своих героев, показывая их внутренние конфликты, страхи и терзания. Каждый персонаж живой и многослойный, что позволяет глубже понять их мотивации и переживания.

Автор вскрывает множество социальных проблем. Среди них такие как конфликт между индивидуальностью и социальными ожиданиями, патриархальные нормы и женская зависимость, влияние социальных и экономических изменений на семейные структуры, а также психическое здоровье и нервные расстройства. Томас Манн с удивительной точностью описывает психологические травмы своих героев, которые возникают из-за конфликта между личными стремлениями и общественными ожиданиями. Роман предвещает современные понятия о выгорании, "синдроме отличника", тревожности, депрессии, конфликте поколений, отчуждении, неврозе и т.д.

Язык романа богатый и выразительный, с детальными описаниями быта, нравов, внешности и психологии персонажей. Иногда из-за обилия деталей и сложных предложений, текст может быть сложным для восприятия, что требует большего сосредоточения и терпения, учитывая немалый объем романа. Так же нет быстрого развития сюжета, смены действий, а динамика здесь "внутренняя", связанная с психологическим развитием героев.

Для меня "Будденброки" — это глубокий, яркий, проникновенный роман, который оставляет сильное впечатление благодаря своей психологической проработанности. Классика продолжает укреплять мои знания в области психологи человека, о сложности жизни в переломные времена и открывать новых авторов. В эпоху инстаграма, где все стремятся к идеальному образу жизни, роман напоминает о том, что настоящая жизнь полна противоречий и неожиданностей. "Будденброки" — это путешествие в глубину человеческой души, которое заставляет задуматься о жизни и смерти, о счастье и горе, о том, что действительно важно.

У меня сложные отношения с классикой, но эту книгу хотелось прочитать давно. Я не читала, а слушала в исполнении Маргариты Ивановой, и надо сказать, это было довольно комфортно. Если бы ещё сюжет продвигался немножко быстрее, было бы вообще всё великолепно, но это - классика. Неспешная классика и этим всё сказано. Но книга мне понравилась, хоть и счастья у героев фактически не было, а бизнес, да и семейные узы постепенно угасали.
Это длительная история одной бюргерской семьи Будденброков. Каждый член этой семьи имел свою личную историю, которую мы смогли неспешно - шаг за шагом проследить на страницах романа. Здесь настолько глубоко автор погружает тебя в общество той эпохи, что каждый из читателей может ощутить влияние взглядов, традиций, светских приёмов, общественного мнения. Очень интересные герои и грустные их судьбы. Каждому из героев искренне сочувствуешь, каждую судьбу пропускаешь сквозь себя, понимаешь, как же тяжело нести то бремя, которое возлагает на тебя твоё положение в обществе.
По итогу - роман понравился. Легко читается и воспринимается, несмотря на впечатляющий объем

В своё время после прочтения "Семьи Тибо" дю Гара зарёкся читать семейные саги (тот, кто хотя бы видел эти 2 тома по 700 страниц убористого текста меня поймёт). Но "Будденброки" оставались последним крупным непрочитанным произведением Томаса Манна, все предыдущие в той или иной степени произвели на меня серьёзное впечатление, а в каком восторге я был продираясь через "Иосифа и его братьев" помню и спустя 30 лет. Решил рискнуть. Наверное, зря.
Спойлер в самом заглавии романа "История гибели одного семейства". События, собственно, самые заурядные: праздники с могучими застольями, поездки на море, похороны, свадьбы, рождения детей. В центре повествования предпоследнее поколение: Томас, Тони, Христиан с детства до заката - 40 лет. Из плюсов романа: Отличный язык, блестящий, как всегда, перевод Наталии Манн (она ведь и фамилию себе взяла в честь своего любимого писателя!) Основной минус: ужасно скучно, никакой интриги. Всё в жизни героев предопределено, более того, написано так, что с первых строк описания эпизода примерно ясно как всё закончится. Обилие действующих лиц, каждый из которых удостаивается подробной внешней характеристики:

Ладно основные герои, но полно персонажей, которых подробно описывали, а потом они вообще не появлялись на страницах романа, типа учителей маленького Гано (последнего из Будденброков):

Эти два приведенных отрывка - типичные описания, из них видно, что автор не больно то любит своих персонажей. Вообще без легкого сарказма (которого я раньше у Манна не замечал) были представлены лишь двое - несостоявшийся жених Тони (будущий врач) и любимая девушка Томаса - цветочница.
Практически отсутствие исторического фона: и революции, и войны (период 1835-1875) прошли как-то мимо, упоминаются как досадная помеха комфортной жизни (офицеры пришли на постой) и бизнесу (подробностей о его ведении, к счастью, нет). И пусть эти фразы из аннотаций могущественное семейство, консул, сенатор не вводят заблуждение - какие могут быть сенаторы в 50-ти тысячном городе?

Особая нелюбовь у Манна к врачам: один "семейный доктор" все болезни лечил строгой диетой кусочек голубя, ломтик французской булки..., другой, зубной, приходил в предынфарктное состояние после каждого выдернутого (причем очень неумело) у пациента зуба. Ну и простому люду, черни досталось - тут уж бюргерский снобизм Манна проявился сполна - красные руки, запахи, тупые лица - практически как у Бунина в "Окаянных днях". И вообще, насколько эпоха описана аутентично трудно сказать - всё-таки Манн писал о времени, которое было за полвека до него (собственно как и Толстой, описывая приём у графини Шерер в 1805 году).
Конечно, не всё так плохо. Есть отличные описания природы, грозы, моря. Очень сильные страницы - рассуждения Томаса о смысле жизни после прочтения главы из книги Шопенгауэра . С любовью описаны музыкальные импровизации маленького Гано (пожалуй, единственного привлекательного персонажа книги)
Не зря я вспомнил Толстого. Особенно по первым страницам, чувствуется влияние "Войны и мира" . Масштабы только не те. Манн опять же с сарказмом как бы говорит - а у нас вот такой... мирок. Парафразом "Крейцеровой сонаты" показался эпизод с женой Томаса и молодым лейтенантом - но это может в моём воспаленном мозгу? В общем, лучше бы я этот роман не трогал. Ожидал , почему-то , что-то типа "Гибели богов" Висконти (это , наверное , после "Смерти в Венеции" по тому же Манну). Тоже не тот масштаб. Разговоры про молодость Манна ( 25 лет при выходе романа в печати) по-моему в пользу бедных - Лермонтов в том же возрасте написал "Героя нашего времени". Вывод: не рекомендую. Читайте "Волшебную гору", "Избранника", "Иосифа и его братьев", на худой конец "Доктора Фаустуса". А этот роман пусть остается литературным памятником, и народная тропа зарастет к нему боюсь что очень скоро...

«Dominus providebit», – вьётся златом лента с девизом семейства Будденброк, и, глядя на этих пышущих здоровьем, благочестием и роскошью людей, невозможно даже допустить мысль, что тень распада уже пала на их род, они же находятся на самой вершине, эти богатые, гордые, всеми уважаемые люди! И даже их герб – болотистая равнина с одинокой и оголённой ивой на берегу – не пробуждает никаких дурных предчувствий, лучше обратить внимание на их новый великолепный дом, который всему городу передаёт важнейшее сообщение: с этими людьми стоит считаться. «За благоденствие семьи Будденброков и всех её членов, как сидящих за этим столом, так и отсутствующих. Vivat!». Правила, традиции, долг. Как только имя новоявленного члена семьи вносилось изящным почерком в золотообрезную тетрадь в тиснённом переплёте, его дальнейшая жизнь уже была предрешена, по прошествии лет нужно было лишь уточнить несколько не столь важных деталей: кого возьмёт в супруги, сколько будет детей, какую сумму принесёт... Первые страницы дали намёк на то, почему тень и правда уже пала; истина крылась в деталях. Например, маленькая девочка, повторяющая писание: «Что сие означает?». Понимала ли она вообще, о чём говорила? Нет. Но это не имело никакого значения. Тони должна была повторять – и она повторяла; так она всю свою жизнь и проведёт. А вон её брат, Христиан, чуть ли не вопящий от боли. Он жалуется своей матушке, но что он слышит в ответ? «Того, кто говорит такие слова, Господь наказывает ещё большей болью». Его всю жизнь будут преследовать боли, то ли реальные, то ли выдуманные. Так они и живут, эти Будденброки. Личное счастье не имеет никакого значения, нужно следовать достойной преемственности, ибо все они – «звенья одной цепи». Звучит благородно. На деле же это был заведомо гиблый путь.

Несмотря на то, что было представлено четыре поколения, основное внимание уделялось двум членам семьи, брату и сестре, и их характеры и судьбы были очень говорящими. Томас с ранних лет отличался серьёзностью, ибо он знал, что рано или поздно станет главой семьи, а значит, он должен соответствовать. «Он предостойный человек с галантерейным глянцем...». Занятно, как строился его образ: казалось, что он скала, незыблемая и нерушимая, но вот пошла одна трещина, вот – вторая, а потом уже понимаешь, что всё это было самообманом, и когда и он это понял, сил для поддержания образа уже не осталось. Под конец проясняется и смысл той ненависти, что он испытывал к Христиану, этому пустившемуся во все тяжкие человеку, ибо он чувствовал: он может пойти тем же путём. У него даже мысли не было, что можно найти золотую середину между деловым человеком и расслабленным мечтателем, нет, стоило ему наткнуться на спасительную нить, как он сам же её обрубил, подписав себе тем самым смертный приговор, и то, как он умер, вся эта грязь, которой он всю жизнь чурался... это было символично. Антония тоже с юного возраста понимала что от неё требуется, и она делала всё для того, чтобы поддержать свою семью. Нужно выйти замуж за мужчину, который вызывает у неё отвращение? Хорошо. Нужно согласиться на развод, ибо в ином случае отцу придётся лишиться огромной суммы? Ладно. Нужно опять выйти замуж, чтобы стереть “грязное пятно” с древа? Конечно. Пожалуй, лишь врождённый оптимизм спас её от того разрушения, что сгубило её старшего брата, потому что то, что ей пришлось пережить, отвратительно. «— Это ненадолго, Тони. Время своё возьмёт... Всё забудется. — Но я как раз и не хочу забыть, Томас! Забыть... Да разве это утешение?», – она и не забыла, да и он своё – тоже... Маленькие трагедии. Вот он, долг. Вот они, традиции. Вот они, последствия. Тень пала.

«Я думал... я думал, что дальше уже ничего не будет», – та в шутку проведённая черта в той самой золотообрезной тетради, тот удар ею же по бледному лицу бедного ребёнка... в этом моменте – всё. Милый, ранимый, чудесный Ганно, как же я сочувствовала этому мальчику! Казалось, он был мудрее и своего отца, который пытался убедить самого себя в том, что он сильный и деятельный, и своей тётки, которая отвлекала себя от жизненных печалей пеньюарами и шторами, и при этом это его называли “порочным вырождением”, ведь он совсем не такой, как все мальчишки его возраста, он другой. «В открытом поле я один...». Он и правда был один, один во всём мире. У него был Кай, этот презабавный мальчишка, который так любил рассказывать истории, у него была музыка, в которую он любил погружаться с головой, но даже это его не спасло, он понимал слишком многое, и то, что он видел... Его наблюдения были очень точными, будь то описание проведённых на море каникул (о, это беспечное счастье ребёнка!) или одно тяжёлое буднично-школьное утро (эта глава... эта глава была просто разрушительной), и ведь нельзя сказать, что этот сообразительный юнец был подобен своему ленивому дяде, нет, у него мог быть свой путь, путь, который сделал бы его счастливым, но окружение просто не дало ему права на выбор. «Я никем не могу быть». Вот он, настоящий ужас распада. Так ли страшны разводы, потеря денег, продажа дома на самом деле? А может, страшнее тот факт, что хороший мальчик осознанно желал смерти и потому не стал бороться с болезнью? Та его игра на рояле была его последней песней, он отдал всего себя, и «...разорвалась завеса, распахнулись врата, расступились терновые изгороди, рухнули огненные стены...», и был поставлен крест на этом маленьком человеке, вместе с которым умер и род Будденброков. «Ганно знал: счастье – это только миг...».

«Но Томаса больше нет и... никого нет», – этот момент, когда понимаешь... Вообще, таких сцен в этом неторопливом и ровном романе предостаточно, вроде ничего не происходит, но открывается занавес, зажигаются софиты, пробуждается оркестр: смотри, слушай, внимай – чувствуй. «Ласточка пролетела, прижимаясь к земле, её крылья полоснули мостовую». Смерть Жана, когда атмосфера надвигающейся грозы давила так сильно, что приближение чего-то страшного витало в воздухе. Празднование Рождества, это искреннее детское предвкушение волшебства, когда не терпится увидеть нарядную ёлку. Смерть Элизабет, которая боролась не со смертью – с жизнью, а желанный миг освобождения от боли всё не наступал, а тут ещё и муки иного рода – она ведь так любила всё земное... Беседы и ссоры братьев и сестры, где было место как трогательной любви, так и лютой ненависти. Столетие фирмы, шумный праздник – и срочная телеграмма, которая разбила Томаса вдребезги; его вообще чувствуешь особенно хорошо, его уныние, отчаяние и обречённость были переданы, пожалуй, ярче всего, а чего стоит прощание Анны, это её произнесённое перед его гробом «Да...», сколько в нём было... всего (не всё забывается, дорогой, не всё). Отдельно хочется упомянуть Тони и её склонность к драматичности, что опять же ей прощалось, учитывая всё с ней происходящее. Мне вообще пришлось по душе то, как на протяжении всего повествования упоминались те или иные манеры и отличия персонажей: звенящие браслеты, закусывание губы, тени под глазами – вроде мелочь, но очень к месту, как и подробные описания обстановки, нарядов и еды; я такое в принципе люблю, пространное – моё всё, но каков слог!.. Загляденье. «Нежная, чистая, словно нарисованная на фарфоре, вечерняя заря позолотила небо над рекою». А ещё эта ландшафтная...

«И вот оно, наступило это мгновение. Что-то случилось – неслышное, страшное». И нет уже ивы – её поглотило болото, и измаралось доброе имя – никто уже не вспомнит о былом величии этой семьи, и сникла мощь купеческого герба – на их место придут другие. Даже понимание того, что ждёт Будденброков, не спасло от той оглушительной печали в финале, настолько я привязалась к персонажам. Были ли они идеальными? Нет. Были ли они ужасными? Тоже нет. Они были людьми – и этим всё сказано. То, как Томас Манн описывал их путь, не выказывая симпатий и просто показывая саму их суть – не всегда белую, но и не чёрную, скорее серую, знакомую каждому, – покорило. Эту историю вполне можно назвать вневременной, потому что да, времена другие, но суть!.. К чему цепляться за прошлое? Мир меняется, но в этом нет ничего страшного. Да, какие-то традиции вымирают, но опять же, чаще всего это к благу. Если бы только Будденброки приняли эти изменения... Дело ведь не в гордости и чести, да даже не в том, что нужно было “подстроиться” под других, нет. Дело в них самих. Ради чего они столь упрямо следовали старым традициям своей семьи, которые приносили им столько несчастья? Ради той золотообрезной тетради в тиснённом переплёте? Всё могло бы сложиться иначе, если бы они хотя бы разговаривали друг с другом, но нет, стоило одному хотя бы на миг поддаться эмоциям, как остальные отворачивались, ведь это стыдно – показывать своё настоящее. «Не надо говорить об этом. Лучше делать вид, что ничего не замечаешь. Даже думать не надо». Вот что является настоящим вырождением: не новые веяния, не игнорирование долга, не смерть традиций, а вот это ужасающее равнодушие к ближнему своему, игра в “нормальность”, которой в принципе не существует. И стоило ли оно того? Жаль, что на этот вопрос уже некому ответить. «Сегодня нам придётся сидеть на камнях...».

Когда классика читается легко, то всегда восхищаешься тем, как сочетается объëм истории и увлекательность слога. У Манна именно так. А ещё он приправляет свою историю отличным чувством юмора и смело иронизирует над своими персонажами.

«Будденброки» - это история одной семьи. Семьи, состоятельной и владеющей крупной фирмой имени себя. Основное действие разворачивается вокруг детей консула Иоганна (больше известного как Жан), которые с течением времени в романе перестают быть детьми, но так и не взрослеют по-настоящему.

При том, что в книге не происходит ничего, кроме самой обычной жизни, пусть и XIX века, автор создаёт иллюзию динамики. Наблюдать за днями семейства Будденброков не скучно, потому что Манн заставляет читателя ждать подвоха и расставляет их внезапно.

Оживляет историю и то, что характеры персонажей раскрываются не в долгих описаниях, а в их поступках, решениях, житейских ситуациях. Автор не судит своих героев и не подсказывает читателю, что о них думать. Читатель сам составляет картину, сам делает выводы. А герои - неоднозначны, но для каждого найдётся момент, когда ему можно посочувствовать, а когда на него можно разозлиться.

И, знаете, Манна абсолютно не хочется ругать за незакрытые арки некоторых персонажей, потому что и в этом кипит жизнь. В реальности мы встречаем множество людей, но мы никогда не узнаем о дальнейшей судьбе каждого из них. Такие «случайные прохожие» в романе помогают ему быть чем-то большим, чем сухая хроника жизни одной семьи. Это всё превращается в очень кинематографичную, но одновременно очень жизненную историю, где все события предстают перед глазами яркими кадрами.