Night Film

Он был из тех, у кого поначалу подозреваешь иностранный акцент, но затем слышишь, что он американец, просто изъясняется деликатно, тщательно отряхивая и поднося к свету каждое слово.

– А что у нас в городе с оккультизмом? Сильно распространен?
– Поклонение деньгам считается?

Порой людей так тяготит тайна, что они готовы выдать ее за здорово живешь первому, кто готов выслушать.

Снова и снова сражает нас не катастрофа, но постижение ее.

Ступать на территорию между двумя людьми, некогда родными душами, но теперь даже не родней, - все равно что гулять по диким районам Пакистана.

Жизнь товарняком мчится к одной-единственной станции, и те, кого мы любим, пролетают мимо пятнами цвета и света. Ничего не удержишь, никак не заметишься.

"Предательство - не глупости. От него империи рушатся."

Несомненность и истинность этого мира дали трещину. Крошечная дырочка в обоях — можно закрыть на неё глаза, списать на то, что разум шутки шутит. А можно отодрать побольше, всё шире и шире, и она гротескно разрастётся, а потом отклеится вовсе — и какая же стена откроется мне? А если снести эту стену — что за ней?

В каждом раю найдется змей.

Удивительно жестока порою жизнь. Выделяет тебе ровно столько надежды, чтобы хватило не погибнуть. Как чашка воды и кусочек хлеба тому, кто на грани голодной смерти.

Взглянешь на лица — вроде счастливы, но это, конечно, мало о чем говорит. На фотографиях все улыбаются.

Большие голубые глаза, тонкие черты – лет четыреста назад она была бы девчонкой высшей пробы.

Впечатление было такое, будто меня, не спросив разрешения, прооперировали. Я был жив, но смутно подозревал, что нечто внутри необратимо перекосилось. И не достанешь, не поправишь: перекрутили некий важный нерв, некий орган нечаянно вшили вверх тормашками.

– Она заразная, – бубнил этот мужик. – История. Бывает такое.
Я усмехнулся, списав драматизм на побочные эффекты «Чивас Ригал», который мы всю ночь хлестали. Но он не унимался.
– Как lintwurm. – Он сощурился мне в лицо, налитые кровью глаза искали понимания. – Ленточный червь, пожирает собственный хвост. Убивать бесполезно. У него нет конца. Обернется вокруг сердца, выжмет всю кровь. – Он поднял кулак. – Dit suig jou droog.[5] Бывают такие истории, что лучше бежать, пока ноги есть.

И ужасно ерзала – шаркала ногами, повисала у меня на руке, откидывала голову далеко-далеко назад, задавая мне вопросы, – а это значило, что у нее отходняк после мощного сахарного передоза и ей хорошо бы перекусить

В двенадцатом часу ночи район совершенно опустел. Может, Нью-Йорк никогда и не спит, но состоятельные обитатели Верхнего Ист-Сайда отправляются почивать на заказные простыни около десяти вечера

"Время высасывает из памяти и страх, и боль."

Нет в мире ничего вечного, время пожирает всякую розу

– Твои коты, коты твои паскудные. Как их зовут?
Какая-то студентка, проходя мимо, опасливо на меня покосилась.
– Моих паскудных котов? – переспросил Бекман, пылая очами. – Вот почему ты никогда мне не нравился, Макгрэт.

Я превращаюсь в психованного параноика прямиком из Достоевского.