Цитаты из книги Rayuela

Он почувствовал что-то вроде злой нежности, нечто настолько противоречивое, что, верно, и было настоящим.

— Что значит снобка, по-твоему? — спросил Оливейра, заинтересовываясь. — Ну как сказать, — отозвалась Мага, наклоняя голову с таким видом, будто предчувствовала, что ляпнет глупость, — я ехала в третьем классе, а если бы ехала во втором, уверена, Лусиана пришла бы меня проводить. — В жизни не слыхал лучшего определения, — сказал Оливейра.

Он достаточно пожил на свете и начал понимать то, что от него, всегда шедшего на поводу у других, раньше постоянно ускользало: значение субъективного в оценке объективного.

Счастье, должно быть, выглядело совсем иначе, наверное, оно было печальнее, чем этот покой и это удовольствие.

Главное было – уехать из Монтевидео и окунуться в то, что она скромно называла Жизнь.

Бродя по набережной Селестэн, я наступаю на сухие листья, и когда поднимаю один и приглядываюсь к нему хорошенько, то вижу, что весь он заполнен пыльцою старого золота, а под нею – земные недра с мшистым дыханием, которое пристает к моей ладони.

Твоя тонкость просто рвет мне душу на части.

Во имя прежних времен совершаются великие глупости нынче.

Горько признать, что возможен танец в полной темноте.

Великолепно оркестрованный мир тонкому уху представлялся ничем.

Однако все скверно, история говорит тебе об этом; вот и ты: думаешь вместо того, чтобы проживать это, а значит, все скверно, значит, мы впутались во вселенскую дисгармонию и все наши протесты и несогласия маскируются общественным зданием, маскируются историей, ионическим стилем, полнокровной ренессанской радостью и поверхностной грустью романтизма; так и живем, хоть локти кусай.

В те времена ему казалось, будто все, что он писал, лежало перед ним и писать означало пройтись на пишущей машинке «Леттера-22» по невидимым, но присутствующим словам, точно алмазная игла по бороздкам пластинки.

И в этот миг всезнанием полусна я вдруг постиг весь ужас того, что так изумляет и восхищает религии: нетленное совершенство мироздания и бесконечное вращение земного шара вокруг оси. И задохнулся от тоски, от нестерпимого ощущения вынужденности. Я принужден терпеть, что солнце встает каждый день. Это чудовищно. Бесчеловечно.

... у нее совсем нет упорства и никакого чувства расстояния, время разлетается вдребезги у нее в руках, она натыкается на все на свете.

Знаешь, некоторые вещи удивительно трогают, чертовски трогают.

Все это витает в воздухе, одевается в слова или поступки и называется по-другому, называется улыбкой или любовью, называется цирком, называется жизнью, в которой ты даешь вещам самые что ни на есть роковые и отчаянные имена и сам черт тебе не брат.

Тревелер оставался в конторе один и думал, какие должны быть вечера в Коннектикуте.

— В таком случае… Не следует ли известить его семью? — У него нет семьи, он писатель. — А, — сказал Оливейра. — У него только кошка и уйма книг.