Современная японская новелла

Вероятно, единственное, что можно унести с собой в тот мир, – это лишь последнее мгновенье, запечатлевшееся в глазах…

Грустная новелла о старости. Я её прочитала очень не вовремя, или вовремя, даже не знаю, с какой стороны посмотреть. У моей сестры умер свёкор. И так случилось, что последние два года жизни присматривала за ним она. Другой невестке и сыновьям он был не нужен. Ну как не нужен, один методично пропивал его пенсию, а второй искал методы переписать на себя дом. И страшно, и грустно. И тот, который пьёт, хороший в общем-то человек, но… Но сейчас не об этом.
Сейчас о том, как немилосердна старость. Или щедра. Она даёт так много мудрости. Но часто забирает людей, с которыми этой мудростью хотелось бы делиться. Навсегда, или просто потому что ты стар.
У каждого человека будет пора опавших листьев. И придёт час, когда они опадут навсегда. Никто не знает эту черту. Поэтому надо прожить жизнь такую, чтобы листья не были гнилыми и чёрными. Давайте раскрашивать их сейчас, давайте любить и дарить любовь близким. Радовать и радоваться. Быть любимыми и любить. Чтобы не было, как у свёкра моей сестры: «Прости, дочка, что называю тебя дочкой только сейчас. Прости за всё невнимание и за обиды. От себя и от жены».

Что хотел сказать своим произведением Дзюнноскэ Ёсиюки (еле выписала), так и осталось для меня загадкой. Но сразу при чтении вспомнилось (и напевается до сих пор):
Море вернулось говором чаек,
Песней прибоя рассвет пробудив.
Сердце, как друга, море встречает,
Сердце, как песня, летит из груди.

О море! море, преданным скалам
Ты ненадолго подаришь прибой.
Море, возьми меня в дальние дали
Парусом алым вместе с тобой

Японские иносказания и намёки для меня явно пока недоступны. Этому ещё учиться и учиться. Но здесь явная ностальгия по ушедшему детству, по тому, чего уже не вернуть. Цивилизация с каждым годом продвигается вперёд, город наступает на море, меняет его. И это необратно.
А море для героя - это друг детства, далёкий и близкий одновременно.
«Разные бывают моря.
Должно быть, все морские воды на земле соединяются между собой, а моря все равно разные.»
Море нашего героя почему-то ржавое, красное, и вонючее, к тому же. Явно он не слишком преуспел в жизни, если ему не видна синь и лазурь. Или оно и правда такое? В общем, всё сложно у этих японцев.

Сад опавших листьев и одиноких камней, скучающих то по своим собратьям и горной реке в долине, то по ногам женщин, ходившим по ним и давно умерших. Очень трогательная история об одиночестве на закате жизни.
Дети выросли, создали свои семьи и навещают четыре раза в год. Супруга умерла раньше срока и приходится одному доживать жизнь, предаваясь чтению книг, каллиграфии и созерцанию сада на которые потратил все свои сбережения. Главные герой Каяма собирает сад по крупицам, ухаживает за камнями с любовью и мечтает умирая запечатлеть в глазах свою гордость - изюминку сада - большой голубой камень.
Может стоило отдавать любовь детям и внукам? Ухаживать за ними, вкладывать время и деньги в них, гордиться их достижениями? Мечтать умереть в кругу друзей и близких и запечатлеть в памяти их лица перед смертью? Тогда бы и не пришлось ждать смерти в одиночестве, наблюдая как умирают садовник и торговец камнями и когда придет твой час.
Все-таки как разнятся обычаи и нравы у разных национальностей, не могу себе представить подобное в итальянской или испанской семье. И это здорово, что благодаря литературе можно хоть немного приподнять завесу над традициями и образом жизни других людей, так не похожих на тебя.

Моя самая любимая японская новелла. Это новелла Кохэй Хата. Госпожа Кага Сёнагон.
Имя Кага Сёнагон встречается в истории японской литературы при таинственных обстоятельствах.
Кага – это тень. Тень – это любимое и таинственное «действующее лицо» японской литературы. У каждого человека есть Тень, это общеизвестно, но у японцев тень продолжает жить и после смерти хозяина. Тень всегда жива. Тень – это отражение. Поэтика недосказанности. Эстетика Тени расцветает не только в восточной литературе, которой свойственен мистицизм, но и в литературе других стран.
Итак, Мурасаки Сикибу, японская придворная дама, написала произведение «Повесть о Гэндзи», которое вошла в число признанных мировых шедевров литературы.
Кохэй Хата выбирает для своего повествования последние дни жизни великой писательницы Мурасаки Сикибу.
Она тяжело болела. Пластом лежала на толстой циновке и, прошептав «А мне … не до сада», Мурасаки Сикибу слабо кашлянула несколько раз и, не дрогнув единой жилкой, умерла. «Грушевый… цвет»… сказала она
Вечерняя тьма… Белея, кружатся в воздухе лепестки грушевых и вишневых цветов, и она не в силах различить их. Они кажутся ей призрачными виденьями, и она отворачивается к темной стене гардеробной… В тот миг, должно быть, она и «сокрылась в облаках».
Ее имя ценилось высоко в мире изящного слова.
В «Повести о Гэндзи» в главе «Робкий глас соловья» упоминаются «подушки, обшитые канвой из дивного китайского узорчатого шелка». Позови ее сейчас, как звал в детстве, может быть, дух ее столь же послушно подойдет к нему и улыбнется весело.
Есть провинция Кага. Жена правителя Кага могла бы зваться Кага Сёнагон – дама Кага. Но в « Повести о Гэндзи» нет такой дамы, как нет и правителя Кага.
По кончине родителя юная Кохёбу вышла замуж за младшего брата Мурасаки Сикибу, служившего уже тогда при дворе.
Он рассеянно глянул на «Изборник стихов» и начал перебирать мысленно всех известных ему Сёнагон.
Более всего подошла бы Сэй Сёнагон
. Сэй Сёнагон – великая японская писательница, современница Мурасаки.
Книга Сэй Сёнагон «Записки у изголовья» - шедевр японской литературы и по сей день.
Японские женщины раннего средневековья – лучшие творцы отечественной литературы. Их дневники превращались в лирическую повесть.
Я надеюсь, что о книге «Записки у изголовья» Сэй Сёнагон я напишу подробнее чуть позже, а пока беглый пробег тех мест в записках, которые запали в душу.

То, что радует сердце.

Но мы отошли от темы. Тень. Свет и Тень. С точки зрения дальневосточной культурной традиции все многообразие Вселенной формируют две космические силы: ян и инь. Ян – яркое, активное, мужское и инь – инертное, темное, женское. Ян – солнце, инь – луна. Литературное лицо Японии определяется книгами для медленного чтения. Для вдумчивого чтения. В японском языке «тень» и «отображение» сливаются в одном слове «кагэ».
Вот главная тема. И кто такая Кага Сёнагон? Литературное расследование продолжается… Отец Мурасаки ищет ответ на свой вопрос: одна ли его дочь писала этот Изборник стихов. Он читает, перечитывает, удивляется и наслаждается творчеством дочери. Дочь уже не вернуть, но ее творчество – вот оно, рядом, осталось на века. В этот самый момент он почувствовал, как что-то незримо прошло сквозь него. Его тень на стене удлинилась и потемнела.
Это же его Тень, а как же другая тень, прошедшая сквозь него!
И тут до него дошло. Никакая это не Кага. А Кагэ. Тень. Это Тень. Тень Сёнагон. Две женские тени. И они еще расскажут о многом…

Выделю одну цитату:

Философия и мистика – два главных действующих лица этого небольшого, но тонкого и трогательного рассказа. Значение памяти, истории в жизни человека и человечества, привязка души к дому, где человек при жизни был счастлив. Дух не хочет оставлять родные сердцу вещи, и его не смущает то, что они принадлежат уже другому, живому.
Японская литература – это прежде всего символы. Предполагаю, что камень – тоже символ чего-то важного и вечного.
После таких произведений на меня накатывает меланхолия, начинаю задумываться о быстротечности жизни, о по-настоящему важных вещах.

В этом трогательном произведении есть всё то, с чем у меня ассоциируется японская литература: неспешное повествование, красота природы, уединенность героя. Здесь нет неожиданных поворотов сюжета и необычных событий. Это кусочек самой простой и обычной жизни, которая всех нас ждет с приходом старости. Но и старость ведь может быть разной, не так ли? Кто-то будет проводить тихие и спокойные вечера возле камина, а другой решит в последние годы жизни оставить после себя рукотворную память, которая к тому же будет приносить свои плоды…
Эта новелла пропитана светлой грустью, ощущением, что время приостановило свой неумолимый бег и только осенние листья с тихим шорохом опадают уже в полузаброшенном саду…

В современной культуре сад — место для размышлений и просто красивое место. Японский же традиционный сад отношения к садово-парковому искусству не имел. Главное предназначение сада не любование, а предотвращение попадания в дом разных вредоносных флюидов.

А.Мещеряков «Морфология японского сада»

Для того чтобы понять этот рассказ так, как понимают его японцы, нужно родиться еще раз, в Японии. Заняться садом на пенсии в Японии – это совсем не то, что купить дачу и вкалывать на ней до последнего вздоха – это философия, это эстетика, это проникновение в более тонкий мир.

Герой книги, пенсионер Каяма, скупает сады тех, кто уже умер, и вмести с ними приобретает чью-то смертную тоску, но – как ни странно – от этого он становится даже сильнее. Вначале Каяма не рассчитывает прожить долго, но потом сад становится его смыслом жизни, годы идут, а старик все разговаривает со своим садом, хотя люди вокруг него уходят в небытие. Он тоже уходит, но постепенно, как будто истаивает, и сад становится его проводником в мир мертвых, куда всем нам неминуемо предстоит уйти.

Конец рассказа открытый и читатель волен сам решить, что же случится со стариком Каямой. Рассказ можно было бы назвать грустным, но есть в нем нечто большее, чем эта грусть – какая-то отстраненность и покорность времени и закону всеобщего ухода.