Современная японская новелла

Вероятно, единственное, что можно унести с собой в тот мир, – это лишь последнее мгновенье, запечатлевшееся в глазах…

в моем саду сольются в один хор звуки тех каменных плит и деревьев этого сада. Все, что было близко умершим, объединится в моем саду и станет мне утешением…

Лицо человеку необходимо, чтобы его видели другие? Что-то вроде побуждения к любви…

Встречаться с людьми просто для того,чтобы развеяться,слишком обременительно.

Если бы существовал в природе некий удачный способ сидеть между двух стульев,им,безусловно,захотели бы многие воспользоваться.

Здоровая любовь бывает лишь у здоровых людей.

Может быть, в этой долгой трудной жизни без спутника как-то незаметно накапливаются странности, калечащие душу?

Суета городской жизни убивает в людях память о родных местах.

Замечая среди покупателей мужчин примерно своего возраста, он отворачивался. Отворачивался инстинктивно, съеживаясь от мысли о том, какое жалкое зрелище являют собой старики.

В мою студию ходит около двадцати детей. И каждый дарит мне присущие только ему слова и выражения. Дарит образы, порожденные его фантазией. И только расшифровав эту тайнопись самым тщательным образом, можно проникнуть в их внутренний мир. А ведь у каждого ребенка свой шифр. С чужим шифром лучше и не суйся. У мальчика, который управлял королевством игрушек, я иногда спрашивал о соотношении сил в кабинете министров.

Но и клетка не сделает из волка овцу

В этот момент он встретил мой пристальный взгляд и, казалось, заметил мое присутствие. Я до сих пор не могу забыть его лица, обращенного ко мне. Думаю, что такое выражение бывает у человека не более одного-двух раз в жизни, а увидеть это со стороны случается еще реже. Но увидеть такое – это значит познать жизнь.

Однако он питал слабость к поучениям, которая часто одолевает людей в сорок лет.

...поневоле убеждаясь в громадной разнице, которая существует между бездействием и просто ленью.

Должно быть, только человек, прикованный к постели долгой болезнью, способен запомнить отпечатки пальцев собственной жены.

Со страхом думая о бренности человеческой жизни, развязывала пояс спального кимоно – может быть, хотела задушить мужа.

Дети с семьями жили в удобных современных домах и не очень-то стремились бывать в его старом доме. Это вызывало у Каяма не столько чувство горечи по поводу нравов современной эпохи, сколько опять же ощущение одиночества и оторванности… Прежде детей было двое, теперь их стало четверо, и, когда он думал о них, ему казалось, что и потерял он уже четверых… 

– Приложите ухо. Слышите, как журчат горные реки в долине?
– Похоже. Хорошо бы после моей смерти эти звуки стали еще слышнее. – Каяма поглаживал рукой мокрую поверхность камня. По щеке торговца скатилась слеза.

Уже в армии я в какой-то мере притерпелся к тому, что со мной обращаются как с вещью, поэтому и его дотошность редко раздражала меня. Я чувствовал, что здесь дело не только в угрюмом укладе тюрьмы или в том гнете, который оказывала на него армейская система, – нет, долгие неестественные отношения с людьми, у которых была отнята свобода, лишили свободы и его самого.

И мне стало ясно, что он принадлежит к тем людям, угнетенная душа которых, как это часто бывает у низшей прослойки в армии, не может утвердить себя иначе, чем творя насилие. Я не сомневался в том, что где-то в тайниках его души сплелись в тугой клубок страдания тех долгих лет, которые он провел следуя пунктам тюремного устава, господствовавшего в этой военной тюрьме и над людьми в форме надзирателей.