Рэмбо. Челюсти. Последнее танго в Париже

Прошлое всегда представляется в лучшем свете, чем было на самом деле. А потом, в будущем, мы будем так же думать и о том, что происходит сейчас. Вообще, когда часто теребишь в памяти прошлые радости, это наводит тоску, и кажется, что тебе уже никогда не станет так хорошо, как раньше.

Встречи для того и назначают, чтоб не являться.

— Черт возьми, какая разница — в ночлежке, в отеле или в замке? Я люблю тебя! Какая нам ***ская разница, где жить?

— Из твоей улыбки он устроит себе местечко, где ему будет в меру удобно, в меру безопасно и он сможет боготворить свой собственный хер.

— Адам и Ева не знали ничего друг о друге, — сказала она.
— У нас с тобой наоборот. Они увидели, что голые, им стало стыдно. А мы увидели, что одеты, и пришли сюда, чтобы быть нагими.

Ты путаешь святое с низменным.

— Когда я тебя целую, из этого можно сделать кино.
Он тронул ее волосы.
— Когда я тебя ласкаю, из этого тоже можно сделать кино.

Пол подумал о девушке и о том, что случилось утром. На душе у него было мрачно, и мысль о голом сексе, сексе без любви и без чувственной вовлеченности, показалась в его состоянии привлекательной. Пусть хоть так, хоть на минуту — но согреться и забыть о тщете человеческих упований и неизбежной смерти.

Алжирец, похоже, не знал отдыха. Прерывистые мелодии, которые он извлекал из своего саксофона, напоминали Полу муки живого существа, загипнотизированного собственным плачем.

До самой реки тянулись крытые жестью и черепицей крыши Пасси, море немыслимых угловатых плоскостей, окрашенное в блеклые голубовато-серые тона; вдали вертикальной иглой торчала Эйфелева башня, похожая на огромную антенну, высасывающую силу у неба.