Цитаты из книги Рэмбо. Челюсти. Последнее танго в Париже

Прошлое всегда представляется в лучшем свете, чем было на самом деле. А потом, в будущем, мы будем так же думать и о том, что происходит сейчас. Вообще, когда часто теребишь в памяти прошлые радости, это наводит тоску, и кажется, что тебе уже никогда не станет так хорошо, как раньше.

Встречи для того и назначают, чтоб не являться.

— Черт возьми, какая разница — в ночлежке, в отеле или в замке? Я люблю тебя! Какая нам ***ская разница, где жить?

— Из твоей улыбки он устроит себе местечко, где ему будет в меру удобно, в меру безопасно и он сможет боготворить свой собственный хер.

— Адам и Ева не знали ничего друг о друге, — сказала она. — У нас с тобой наоборот. Они увидели, что голые, им стало стыдно. А мы увидели, что одеты, и пришли сюда, чтобы быть нагими.

Ты путаешь святое с низменным.

— Когда я тебя целую, из этого можно сделать кино. Он тронул ее волосы. — Когда я тебя ласкаю, из этого тоже можно сделать кино.

Пол подумал о девушке и о том, что случилось утром. На душе у него было мрачно, и мысль о голом сексе, сексе без любви и без чувственной вовлеченности, показалась в его состоянии привлекательной. Пусть хоть так, хоть на минуту — но согреться и забыть о тщете человеческих упований и неизбежной смерти.

Алжирец, похоже, не знал отдыха. Прерывистые мелодии, которые он извлекал из своего саксофона, напоминали Полу муки живого существа, загипнотизированного собственным плачем.

До самой реки тянулись крытые жестью и черепицей крыши Пасси, море немыслимых угловатых плоскостей, окрашенное в блеклые голубовато-серые тона; вдали вертикальной иглой торчала Эйфелева башня, похожая на огромную антенну, высасывающую силу у неба.

Голос у нее был древний-предревний. Словно Жанна пыталась пробиться в некий враждебный потусторонний мир, населенный тенями, а страж у входа отчаянно ее не пускал.

— Я не из породы самоубийц, — ответил он, — я из тех, кто сам убивает.

Им, похоже, одинаково страшно что самим убить, что быть убитыми.

Храм, до тех пор укрывавший их от внешнего мира, стал смахивать на арену.

Лицо ее выражало ограниченность и мудрость — парадоксальное сочетание.

Пятна потеков уродовали мягкое золото стен, а там, где некогда висели картины в тяжелых прямоугольных и овальных рамах, остались темные пятна, словно запечатленные тени съехавших жильцов. Здесь царила атмосфера изысканного упадка и роскоши с привкусом декаданса.

Улица выглядела совсем не по-зимнему, а словно выпавшей из времени года. Безлюдные леса, казалось, поддерживают, как костыли, изящное старинное здание в середине квартала.

Любовь – оправдание тех, кто сосет чужие соки, питая самого себя, подумалось Полу. Единственно честный способ любить – использовать другого без всяких оправданий.

При жизни он не любил ее так, как в смерти; он не был способен оценить вещь или человека, пока их не терял. Он это знал, но знание не облегчало боли. Даже привычное ощущение бессмысленности существования - и то его подвело.

 Знаешь что? – спросила она. – Ты не желаешь ничего обо мне знать, потому что ненавидишь женщин. Чем они так тебе насолили? – Они притворяются либо что знают, кто я такой, либо что я не знаю, кто такие они. А это очень скучно.