В том входит подборка избранных стихотворений - включая поэму "Пулковский меридиан", автобиографическая повесть "Место под солнцем" и "Ленинградский дневник" - записи времен блокады. Советская литература, поэзия, дневники.
Как я читала эту книжку - взятую, конечно же, в библиотеке... )) Изначально я собиралась читать только "Ленинградский дневник", потому что это же как раз то, что меня больше всего интересует - дневники, все такое. Кстати, он по объему больше всего остального. )) Ну и вот, я читала этот дневник... пронзительное чтение... И постепенно у меня укрепилась мысль, что стихи тоже надо почитать. Потому что тут, в дневники, что-то из них упоминалось, строчками. Надо же глянуть. Прочитала дневник, почитала стихи. А автобиографическую повесть я совсем не собиралась читать, да! )) Но я решила туда немного заглянуть... и оказалось чрезвычайно интересно, так что как - оторваться невозможно... Вот так сборник и оказался прочитан. ))
Поразмыслив, хочу высказаться, может, не совсем в общепринятых рамках... тогда или сейчас, я не знаю... Ну, в общем, это мое мнение, которое вот так сложилось в ходе чтения и обдумывания всего этого... ??
И вот думаю я так: Вера Инбер, очевидно, воспринимала себя поэтессой. Поэтом, скажем так (слово "поэтесса" как-то мне в данном контексте ощущается слишком... не тем... фальшиво как-то звучит... ). И в самом деле - вот она везде так обозначается, вот ее стихи в сборнике помещены в самую первую очередь... Вместе с тем - размышляю я чисто для себя - поэтом она была далеко, что говорится, "не первого ряда"... И даже, очень может быть, не второго. Ну вот, я же читаю эти стихи и я их практически никак не ощущаю! Да, гладкие, наверно, написаны по всем правилам, с соблюдением размеров и что там еще в данных случаях требуется, я не в курсе. Но они не отзываются практически вообще! Ну, от силы два-три стихотворения только как-то задели, почувствовались. Что-то в них прозвучало искреннее, живое... Так что, будем говорить честно, поэтом Вера Инбер была очень слабым. Но - и тут надо вспомнить авторитетное мнение Честертона, который говорил: "Слишком часто забывают, что как плохой человек - все же человек, так и плохой поэт - все равно остается поэтом". (это я по памяти излагаю). И вот - довольно слабый поэт Вера Инбер все же создала поистине великое поэтическое произведение... И нет, это не поэма "Пулковский меридиан". Это сам по себе "Ленинградский дневник".
Да! Вот после долгих размышлений мне наконец это и открылось. )) Я готовилась читать дневник... я читала это, как дневник... Я размышляла о нем, как о дневнике, выстраивала какие-то схемы и обоснования... А это неверный подход! нужно его воспринимать как огромную поэму в прозе. В форме дневниковых-рабочих записей-заметок и т.д. То есть, определенно автор к этому не стремилась. Я думаю, она стала вести этот дневник в качестве рабочего - фиксировать происходящие события, мимолетные впечатления, образы. Вносить какие-то наиболее яркие реплики, услышанные тут и там. Чтобы потом использовать это в работе. Но в результате это само по себе сложилось в такую эпическую панораму... Поэтический портрет осажденного города. Со всеми его людьми, зданиями, мостовыми и оградами, деревьями и живностью... Поэтому здесь отмечается все - вот так выглядело небо, вот так дома, вот такие временами доносятся чьи-то слова... Практически день за днем...
Да, так я думаю. )) Так его и надо читать - как поэтическое произведение, прежде всего. А все остальное в сборнике как бы помогает лучше это все понять и воспринять. Вот, к примеру, когда я читала помещенные стихи, мне вдруг стало ясно, зачем ей вообще это понадобилось... Ну, в смысле, она же вовсе не обязана была там находиться, это было ее решение, она приехала в Ленинград незадолго до того, как сомкнулось блокадное кольцо... Наверно, как-то специально этого добивалась, чтобы туда попасть и там находиться (заглянула в википедию и из всякого туманного, там изложенного, поняла так, что ее, видимо, оформили в качестве что ли военного корреспондента... Да и потом, за все время блокады, она не раз выезжала "на большую землю" в различные командировки, но всегда возвращалась обратно). А вот, в одном стихотворении встретились такие строки, что вот, значит, когда происходила революция, она не поняла и не осознала, что происходит исторический момент! и потому не уделяла достаточного внимания происходящему. И по этой причине она об этом жалеет - потому что поэт же должен лично присутствовать в такие моменты и все лично ощущать! Ну так - думаю я - когда началась война, она твердо решила больше ничего не пропускать. В меру своих возможностей. А также мне стала понятнее эта трагическая зацикленность на своем маленьком внуке и ее горе, когда он умер (в глубоком тылу). Потому что вот стихотворение, из ранних (как раз из тех, что самые живые и отзывающиеся) - где она обращается к своему сыну, мечтает, как он растет, каким вырастет... Сына у нее не было, только дочь. Видимо, так получилось. Но вот у дочери родился внук - и как-то так совпало... Но тут война, беда...
А автобиографическая повесть помогает лучше почувствовать личность автора. То есть, так-то она и сама по себе является очень интересным материалом - рассказ о последних днях гражданской войны в Одессе, спешном бегстве белых, хозяйничающих в городе бандах, приходе красных, которые взяли власть в свои руки... Такая яркая атмосфера эпохи... Но прежде всего это и личность автора, которая проступает за всем этим. И вот, размышляю я, если женщина в силах перенести налеты бандитов, вселение в ее жилище целой конторы ВЧК, судя по всему, пожары и тиф - то после того вообще очень легко представить, что эта женщина потом поехала в Ленинград, находящийся под угрозой захвата, чтобы лично там присутствовать и все наблюдать. Вот именно. ))
«23.08.1941г. Мертвый лес, опаленный разрывами. И в одном месте все деревья вывернуты корнями вверх. На опушке – березка. Ее кора с крапинками, скобочками, штрихами и точками напоминает стенограмму. Здесь вся история ее жизни. Теперь эта запись оборвана на полуслове: все обуглено, расщеплено, мертво… Только что узнала название станции: Мга. Мы ведь вообще до войны этой дороги не знали, все ездили по Октябрьской. Теперь между Бологим и Тосно – уже немцы». * «16.09.1941г. Как-то странно сделалось на душе, когда свежий женский голос кратко сказал: «До конца войны телефон выключен…» Я попыталась что-то возразить, протестовать, но сама поняла, что бесполезно. Через несколько минут телефон звякнул и умолк… до конца войны. И квартира сразу замерла, захолодела, насторожилась». «22.09.1941г. Мы оставили Киев… После того, что писали: «Киев есть и будет советским», после того, как эта фраза была сказана (и сколько раз!) о Ленинграде, смутно теперь на душе у ленинградцев». «Поехали в город – тревога. Заехали переждать ее к Озерецким. Они живут в бывшем дворце Разумовского. Комнаты высоки, огромны и холодны. Все говорит об ином, XVIII веке. А над дворцом летает ХХ век в образе «юнкерса», нагруженного авиабомбами». «02.01.1942г. Две пары салазок сцепились полозьями. На одних к крышке гроба были аккуратно привязаны лопата и лом. На других – лежали дрова. Это встретились Смерть и Жизнь». «06.01.1942г. Впервые была в приемном покое. Я прошла две ванные комнаты. Но там никто не купался. Лежат совершенно обнаженные трупы. Скелет и тот полнее. Здесь лежало нечто такое, что как бы никогда и не было телом с кровью и мышцами. Во всех остальных комнатах и коридорах, на скамьях, носилках, а то и просто на полу сидят и лежат по существу такие же трупы, только они одеты. На лицах живут только глаза. И так сидят они по многу часов. Среди них ходят две женщины-врача, сами похожие на мертвецов. Здесь никого не лечат, только кормят. Болезнь у всех одна – голод. Хватит ли сил дождаться снятия блокады? И сколько останется в живых, чтобы радоваться тому, что они живы?» «16.01.1942г. Признаки голода. То худеют, то отекают. Стареют от раза до раза, словно их тронула рука гримера. И гример этот – Голод. Человек с крестом, идущий пешком через весь город. Подлинная Голгофа». «09.01.1943г. Забавный разговор с И.Д. Он сказал, что прямое попадание бомбы так же редко, как выигрыш в 200 тыс.рублей, и что поэтому его нечего бояться. Мне показалось это убедительным. Но, обдумав все ночью, я спросила утром: «Ну, хорошо, крупный выигрыш редок. Но мелкие «выигрыши» в виде осколков уж не так редки». И.Д. согласился со мной». «22.05.1943г. Только что вернулась с Кировского. Нельзя спокойно смотреть на территорию завода. Это уже почти Сталинград… Но, в отличие от Сталинграда, главный удар немцев по Кировскому расщеплен на множество непрекращающихся ударов. Мне припомнился завод «Севкабель» на Васильевском острове, где я была прошлым летом. Немцы бьют по «Севкабелю» с противоположной стороны залива из Лигова. Там тоже все цехи изранены и пробиты. В зияющую пробоину одного здания дерзко заглядывал со двора какой-то цветущий куст. Это все – сторожевые заводы Ленинграда, как были некогда сторожевые монастыри». «11.08.1943г. За окном мелкий осенний дождик. Ну и бог с ним, с этим летом! Как сказала Ефросинья Ивановна: «Мы и не видали лета красного. Только видели, как кровь течет». «15.01.1944г. С раннего утра в воздухе сплошной гул еще невиданной силы. Это бьет наша морская артиллерия. Говорят, в районе Ораниенбаума. Мне сказали, что мы «обрабатываем его передний край». Что-то будет? Неужели и сейчас не удастся? Но все верят, что будет хорошо. У всех совсем особые лица. Ох, бьют! Ну и бьют!.. И.Д. уже поговаривает, что мне необходимо будет побывать в Пушкине тотчас после его освобождения». «30.01.1944г. В нашем акушерском отделении через два дня после салюта родился у К. ребенок, мальчик. Дитя уже свободного Ленинграда». «Да и жить всего-то мне осталось две каких-нибудь пятилетки. Но никогда еще это жало увяданий, болей и вздохов не было так, я бы сказала, нейтрализовано эпохой. Ведь это какая эпоха! Ведь это натиск такого племени, что не только что умереть, пообедать – и то нет времени. Это утро страны. Столько дела кругом, что немыслимо скрыться в тень. Мы, конечно, умрем, но это потом, как-нибудь в выходной день». «История шла по стране напрямик; был полон значения каждый миг, такое не повторится. А я узнала об этом из книг или со слов очевидцев. А я утопала – во дни Октября – в словесном шитье и кройке. Ну что же! Ошибка не только моя, но моей социальной прослойки». « - Необходимо как можно скорее уехать отсюда, - начал снова мистер Пирибингль. – Я не виноват, что эпоха сломалась именно на моем поколении, которое от этого кровоточит. Я не хочу быть раной. - Лучше быть раной, чем опухолью, - возразила я». «Я тогда хорошо поняла смерть. Это очень жизненно, повседневно, буднично, близко от каждого, словно почтовый ящик или остановка трамвая». «Вообще в то время действительность поступала с людьми чрезвычайно умно. Если кто-либо начинал чересчур уж благодушно поглядывать вокруг, начинал затягиваться жирком, действительность ударяла его по лбу и спрашивала: «О чем ты, собственно, думаешь, человек? Торопись, думай, принимай решение, не то плохо тебе будет». И человек спохватывался, начинал торопиться, думать, принимать решения». * «Счастье утомительно, оно неэкономно тратит свет и тепло души, ему все равно, что будет потом: после него хоть потоп. Расходы на творчество и на счастье нам не всегда по силам, потому что источник средств один и тот же, и мы выбираем что-нибудь одно».
54 понравилось
