Ужас

Какой-то он весь нескладный и неладный, этот господин Ланде. Полублаженненький (не блаженный, от которых до святых полшага всего, а именно полу…) и от этого полу… какой-то жалкий и нелепый. Этакая помесь Алёши от Достоевского и некоторых толстовских персонажей. Вроде как человек искренне верует в святую всё прощающую любовь ко всем живущим на Земле людям, хоть к близким, хоть вообще ко всем, и вроде как искренне старается донести эти свои взгляды и убеждения до всех, до кого может дотянуться его мятущаяся душа, да только ни в одном случае ни с каким конкретным человеком ничего путного у него не выходит — ни до кого он не дотягивается, а только лишь вносит смуту и смятение в человеческие души и в человеческие же судьбы. Хочет как лучше, а выходит только горе и страдания и у себя самого, и у всех, к кому он прикасается этим своим толстоевством. Не люблю таких, какие-то они поддельные и понарошечные. Суррогаты. И финал у него закономерный и предсказуемый, причём предсказуемый не только автором или читателем, но и другими персонажами повести. Никому он был не нужен при жизни, ни в послесмертии никому не пригодился. Разве что зверьё покормится. И то польза.

Рассказ Михаила Арцыбашева "Ужас" мне запомнился одним очень метким изречением. Часто бывает, что само произведение не вызывает какого-либо значительного отклика у читателя, зато одна или две фразы западают в душу. Так было и с "Доктором Живаго". Всего одна фраза - "Человек рождается жить, а не готовиться к жизни". Казалось бы, что тут такого? Но сколько в ней заложено смысла для советских граждан? Сколько их вот так вот готовились к жизни, а потом оказалось, что она прошла мимо?

Понравившаяся фраза из Арцыбашева относится к теме начитанных лицемеров. Уверен, что любой читатель встречал в своей жизни таких людей. Они очень высокого о себе мнения, ходят, сильно задрав нос, и уже не видят, что творится вокруг. Они знают, что такое экзистенциализм, трансцендентность, верлибр, хронотоп, знают много "умных" слов, но в плане человечности они недалеко ушли от какого-нибудь дремучего истукана.

В рассказе "Ужас" трое мужчин нападают на молодую учительницу. До этого они поднимают ужасный шум в соседней комнате, и девушка произносит следующую фразу:

"А еще говорят, что образование смягчает человека... Наши мужики не стали бы так орать... Ведь знают же они, что я здесь... Нет, скверный человек от образования становится еще сквернее...

"Скверный человек"... Я сам лично знаю одного очень начитанного человека, специалиста по творчеству Достоевского. У него есть и научные статьи о творчестве писателя, но в плане человечности, я не встречал другого такого черствого и надменного человека. Такое чувство, что все им прочитанное как-то пролетело мимо, не оставив никакого следа в его душе.

Меня всегда поражало лицемерие некоторых "поклонников" Достоевского. На мой взгляд литература, особенно произведения Толстого, Достоевского, Чехова, Тургенева и других классиков, должна облагораживать человека, делать его лучше, человечнее.

В действительности же многие прикрываются писателями в качестве интеллектуальной ширмы.

"Я не быдло, я читаю Достоевского. Знаю о слезинке ребенка, знаю, что если Бога нет- все дозволено, знаю, что я не тварь дрожащая и право имею, ах да, еще пусть мир провалится, но чтобы я чаю пил", - вот, именно! Последнее очень точно характеризует лицемеров от Достоевского. Вы не Федора Михайловича читаете, ваш кумир - это человек из подполья. Такой же озлобленный, надменный и смотрящий на других свысока.

Как-то к Чехову пришел один сельский учитель. Последний начал блистать своими умственными способностями и стал говорить много "умных слов". Вот, что об этом пишет Горький:

Антон Павлович внимательно слушал нескладную речь; в его грустных глазах поблескивала улыбка, вздрагивали морщинки на висках, и вот своим глубоким, мягким, точно матовым голосом он сам начинал говорить простые, ясные, близкие к жизни слова - слова, которые как-то сразу упрощали собеседника: он переставал стараться быть умником, от чего сразу становился и умнее, и интереснее...

Помню, один учитель - высокий, худой, с желтым, голодным лицом и длинным горбатым носом, меланхолически загнутым к подбородку, - сидел против Антона Павловича и, неподвижно глядя в лицо ему черными глазами, угрюмо басом говорил:

- Из подобных впечатлений бытия на протяжении педагогического сезона образуется такой психический конгломерат, который абсолютно подавляет всякую возможность объективного отношения к окружающему миру. Конечно, мир есть не что иное, как только наше представление о нем...

Тут он пустился в область философии и зашагал по ней, напоминая пьяного на льду.

- А скажите, - негромко и ласково спросил Чехов, - кто это в вашем уезде бьет ребят?

Учитель вскочил со стула и возмущенно замахал руками:

- Что вы! Я? Никогда! Бить?

И обиженно зафыркал.

Что же вы так? Видя в очередной раз такого "интеллектуального монстра", мне просто становится грустно. Аналогичной была бы моя реакция, если бы я увидел, что где-то на земле у людей сегодня все еще нет электричества, водопровода, нормальных условий для жизни, а ведь мы достигли уже всего этого. Нечто подобным мне видятся и чтецы, прочитавшие Фейербаха, Сартра, Бубера, но оставшиеся такими же бесчувственными людьми, какими они были и до прочтения. Каждый раз встречая подобных людей, понимаю, что Камю был прав, Мерсо был "единственным Христом, которого мы заслуживаем".

Начитанность не является для меня обязательным элементом в вопросе общения с другими людьми. Я спокойно могу сесть за стол и поговорить с человеком, не прочитавшим в своей жизни ни одной книги. Мне важен САМ человек, а не его читательский багаж. Пушкин не читал ни Достоевского, ни Чехова, но ведь жил как-то человек. Стал "нашим всем".

Рассказ Арцыбашева страшен. Трое образованных людей, вернувшись в дикое состояние, превращают жизнь невинной жертвы в настоящий кошмар. Всё ими прочитанное пролетело мимо. Будто и не было никогда этих книг.

Рассказ Михаила Арцыбашева «Ужас» читается на одном дыхании: автор мастерски нагнетает атмосферу безысходности, страха и морального разложения, царящих в предреволюционное время.

Однако по мере чтения начинаешь замечать, как сквозь художественную ткань повествования тонкой ниточкой проступает отчетливый пропагандистский подтекст. То, что начиналось как психологический этюд о конце человечности, к финалу оборачивается гимном революционному действию. И в этом месте впечатление от книги начинает рушиться. Как революционная прокламация, нечаянно залетевшая в солдатский окоп, пафосное послание автора разрушает хрупкую иллюзию объективности.

Самое горькое, что платой за этот посыл становится судьба героини. Её боль, её трагедия использованы как аргумент в чужом споре. Арцыбашев выступает здесь не столько летописцем чужого страдания, сколько прямым пропагандистом слома старого мира, и этот привкус идеи, ради которой можно перешагнуть через человека, оставляет после себя тяжелый осадок.