Колымские рассказы

- Самое главное - пережить Сталина. Все, кто переживут Сталина, - будут жить. Вы поняли? Не может быть, чтобы проклятия миллионов людей на его голову не материализуются. Вы поняли? Он непременно умрёт от этой ненависти всеобщей. У него будет рак или ещё что-нибудь! Вы поняли? Мы ещё будем жить.

Человек не любит вспоминать плохое. Это свойство людской натуры делает жизнь легче. Проверьте себя. Ваша память стремится удержать хорошее, светлое и забыть тяжёлое, чёрное. При тяжёлых условиях жизни не завязывается никакая дружба. Память вовсе не безразлично "выдает" всё прошлое подряд. Нет, она выбирает такое, с чем радостнее, легче жить. Это - как бы защитная реакция организма. Это свойство человеческой натуры, по существу, есть искажение истины. Но что есть истина?

Нет хуже, когда два начальника примерно равного чина творят рядом, на глазах друг у друга. Всё человеческое в них замирает, и каждый хочет проявить "бдительность", не "выказать слабости", выполнить приказ государства.

Что он, Косточкин, знает о жизни взрослых? Он, изучивший четыре языка - два европейских и два восточных, лучший танцор Харбина, учившийся всевозможным блюзам и румбам у приезжих мастеров сих дел, лучший боксер Харбина - средневес, переходящий в полутяжелый, обучавшийся апперкотом и хуккам у бывшего чемпиона Европы, - что он о всей этой большой политике знает?

Четыре слова повторял Косточкин - переставлял их в разном порядке - и всякий раз выходило плохо, тревожно: "Значит, было что-то. Значит, что-то было".

" Горение истаявшей свечи, всё признаки и перечни сухие того, что по учёному врачи зовут алиментарной дистрофией. И что не латинист и не филолог определяет русским словом "голод".

Вера Инбер

Что оставалось со мной до конца? Злоба. И храня эту злобу, я рассчитывал умереть. Но смерть, такая близкая совсем недавно, стала понемногу отодвигаться. Не жизнью была смерть замещена, а полусознанием, существованием, которому нет формул и которое не может называться жизнью. Каждый день, каждый восход солнца приносил опасность нового, смертельного толчка. Но толчка не было.

Я не знаю людей, которые спали рядом со мной. Я никогда не задавал им вопросов, и не потому, что следовал арабской пословице: не спрашивай - и тебе не будут лгать. Мне было всё равно - будут мне лгать или не будут, я был вне правды, вне лжи.

В слове "подержанные" есть какая-то таинственная неопределенность - будто подержали в руках или дома в шкафу - и вот костюм стал "подержанным", не утратив ни одного из своих многочисленных качеств, о которых и думать было нельзя, если бы в документ вводили слово "поношенный".

Утрачен был не только автоматизм суждений, но и автоматизм наблюдений. Глебов видел, как Багрецов отсасывал кровь из грязного пальца, но ничего не сказал. Это лишь скользнуло в его сознании, а воли к ответу он в себе найти не мог и не искал. То сознание, которое у него ещё оставалось и которое, возможно, уже не было человеческим сознанием, имело слишком мало граней и сейчас было направлено лишь на одно - чтобы скорее убрать камни.

А на тракторах и лошадях ездят не писатели, а читатели.

Не надо знать материал слишком. Таковы все писатели прошлого и настоящего, но проза будущего требует другого. Заговорят не писатели, а люди профессии, обладающие писательским даром. И они расскажут только о том, что знают, видели. Достоверность – вот сила литературы будущего.

Ясно было одно: мы будем возвращены в лагерную зону, опять войдем в ворота с обязательной, официальной, казенной надписью: «Труд есть дело чести, дело славы, дело доблести и геройства». Говорят, что на воротах немецких лагерей выписывалась цитата из Ницше: «Каждому свое». Подражая Гитлеру, Берия превзошел его в циничности.

Лагерь был местом, где учили ненавидеть физический труд, ненавидеть труд вообще.

- Сколько же беглецов?

• Двенадцать.
• Да вы бы вызвали самолёты и бомбили их, бомбили. Атомными бомбами.

Побег может вспыхнуть как импровизация, как стихия, как лесной пожар. Тем трагичней судьба его участников - случайных, мирных созерцателей, вовлеченных в водоворот действия почти помимо воли.

Из последних сил голодный, измученный арестант доползет, дошагает до "вахты", чтобы донести и разоблачить товарища. Это делается недаром - начальник может угостить махоркой, похвалить, сказать спасибо. Собственную трусость и подлость доносчик выдает за что-то вроде долга.