Колымские рассказы

В тюрьмах побывало столько людей, что вряд ли в стране было хоть одна семья, родственники или знакомые которых не подвергались преследованиям и репрессиям. После вредителей настала очередь кулаков; после кулаков - "троцкистов", после"троцкистов" - людей с немецкими фамилиями. Крестовый поход против евреев чуть-чуть не был объявлен.
Всё это привело людей к величайшему равнодушию, воспитало в народе полное безразличие к людям, отмеченным Уголовным кодексом в любой его части.

Благоразумов остался живой и твёрдо запомнил: никаких бесед, ни с кем. Дружба только вокруг "выпить, закусить".

В зубрёжке всегда есть какое-то демократическое начало - мы все были равны перед наукой - анатомией. Никто не старался ничего понять. Старались просто запомнить.

Есть порядочность от чувства, от сердца. И есть порядочность от ума. Не честных учреждений, а честных привычек не хватало Силайкину. Он был правдив, потому что понимал, что сейчас это выгодно. Он не сделал ни одного поступка против правил потому, что понимал, что этого делать нельзя. В людей он не верил и личную корысть считал главным двигателем общественного прогресса.

ведь чувства наши гораздо богаче мыслей

- Да, да, как у Державина, - подхватил второй и, выпрямившись, с чувством прочёл:

Калигула, твой конь в сенате
Не мог сиять, сияя в злате,
Сияют добрые дела...

Безнаказанность побоев - как и безнаказанность убийств - развращает, растлевает души людей - всех, кто это делал, видел, знал...

Я подумал, что знаю только кусочек этого мира, ничтожную, маленькую часть...

Ильф и Петров в "Одноэтажной Америке" полушутя- полусерьезно указывают на непреодолимое желание жаловаться - как на национальную черту русского человека, как на нечто присущее русскому человеку.

Русский человек не любит быть свидетелем на суде. По традиции, в русском процессе свидетель мало отличается от обвиняемого, и его "прикосновенность" к делу служит определённой отрицательной характеристикой на будущее.

Тут же кто-то ударил меня по голове чем-то тяжелым, и, когда я вскочил, пришел в себя, сумки не было. Все оставались на своих местах и смотрели на меня со злобной радостью. Развлечение было лучшего сорта. В таких случаях радовались вдвойне: во-первых, кому-то плохо, во-вторых, плохо не мне. Это не зависть, нет...
Я не плакал. Я еле остался жив. Прошло тридцать лет, и я помню отчетливо полутемный барак, злобные, радостные лица моих товарищей, сырое полено на полу, бледные щеки Шейнина.

В лагере не было политических. Это были воображаемые, выдуманные враги, с которыми государство рассчитывалось, как с врагами подлинными, — расстреливало, убивало, морило голодом. Сталинская коса смерти косила всех без различия, равняясь на разверстку, на списки, на выполнение плана. Среди погибших в лагере был такой же процент негодяев и трусов, сколько и на воле. Все были люди случайные, случайно превратившиеся в жертву из равнодушных, из трусов, из обывателей, даже из палачей.

Я думал спасти свою жизнь, сломав себе ногу. Воистину это было прекрасное намерение, явление вполне эстетического рода.

Утрачен был не только автоматизм суждений, но и автоматизм наблюдений.

Встречались и другие людоеды. Это самые обыкновенные люди. На людоедах нет никакого каинова клейма, и, пока не знаешь подробностей их биографии - всё обстоит благополучно. Но даже если и узнаешь об этом - тебе это не претит, тебя это не возмущает. На брезгливость и возмущение такими вещами не хватает физических сил, просто места не хватает, где могли бы жить чувства подобной тонкости.

Колыма ты, Колыма,
Чудная планета.
Девять месяцев - зима,
остальное - лето.

Я ни о чем не думал, да и думать на морозе нельзя - мороз отнимает мысли, превращает тебя быстро и легко в зверя.

Мы перестали быть обыкновенными людьми. Мы стали специалистами.