Алмазный мой венец

Не знаю, как возможно описать удовольствие, полученное от чтения этой книги. Дело в том, что оно, это удовольствие, такое полное, такое объемное, а я в таком состоянии предпочитаю молча "вариться" у себя в голове, ведь все равно мои слова теряются в чувствах и блекнут бессильно после чтения 250 страниц текста высочайшей пробы. А это именно такой текст! Да, эта повесть - мемуары Валентина Катаева, но в них слышен не только автор, попеременно звучат голоса Ивана Бунина, Афанасия Фета, Александра Блока, Владимира Маяковского, Мандельштама, Булгакова, Олеши, Бабеля. Бунина много, Маяковского меньше, остальные редко, но все вместе – это русская литература первой половины ХХ века.

Воспоминания об Иване Бунине понравились безмерно, хочу и обязательно перечитаю не раз. В них интересно все - от личности самого Бунина, рассуждений Бунина о литературе, до описаний одесской жизни такой солнечной в начале и холодной в конце.

Катаев несомненно талантливый писатель, я ходила по его одесским улицам, я чувствовала вкус компота, который они с Буниным ели с ситным хлебом, поделив пополам, я продавала с ним родительскую мебель, когда чудом вернувшись живым из командировки в деревню и он узнал, что его отец умер, прочитав ошибочное известие о гибели сына. Революция – это страшно, но для молодых она была прекрасной! Катаев принял ее без оговорок, он ей служил, он прожил с этой верой всю свою долгую жизнь.

В Москве Катаев жил с 1922-го года. В московских воспоминаниях царит, конечно же, Маяковский. Оказывается вечер, накануне самоубийства, Владимир Маяковский провел у Валентина Катаева. Об этом вечере многие вспоминают. А вот о том, что у певца революции начались проблемы с цензурой, не знала. История с «Баней» удивила, как и покаяние за прекрасные слова в незабываемом четверостишии:

Я не читала раньше Валентина Катаева, школу опускаю, потому что совершенно не помню, что из Катаева мы изучали на уроках. Тем лучше, благодарю память за ее избирательность, впереди меня ждет еще много прекрасных открытий.

Книга замечательная! Для тех, кому нравятся такие книги. Это не полноценные мемуары, скорее обрывки воспоминаний, зарисовки. Сам автор пишет, что...

Это сочинение, по словам самого автора, "не имеет ни определённой формы, ни хронологической структуры". Рассказчик перескакивает с одного на другое, и поначалу меня это немного сбивало, как и отсутствие подлинных имён. Но это только поначалу. Кроме того, я сделала себе шпаргалку, в которую время от времени подглядывала. Но интереснее читать без шпаргалки, потому что многих "зашифрованных" действующих лиц можно угадать самим, если не лениться. Это я, лентяйка, решила облегчить себе задачу, хотя, к примеру, если знаешь,  кто написал поэму "Анна Снегина", то становится понятно, что за "королевичем" скрывается Есенин. И так далее. Не все имена были мне знакомы, вернее, я слышала об этих людях (большей частью писателях и поэтах) и даже кое-что читала, но явно маловато. Так что параллельно заполняла пробелы, обращаясь к другим источникам за дополнительной информацией.

А уж сколько стихов я перечитала одновременно с чтением книги... Ну просто невозможно не отвлекаться! Попадётся в тексте чья-то стихотворная строка и тут же начинаешь искать, кто автор (если не знаешь). А там и другие его стихи, и пошло-поехало.

Больше всего меня покорил язык повествования. Услада для глаз и для души. Вот это я понимаю — писательское мастерство!

Ну и конечно, рассказанные истории и случаи из жизни — как весёлые, так и грустные. Мы уже далеко ушли от того времени, о котором идёт речь в книге. Для нас это — история, странички в учебнике. А ведь какое интересное и одновременно страшное было время. А какие имена! Мы привыкли воспринимать их как признанных творцов, столпов литературы и поэзии, как классиков или даже как памятники, а тогда... Тогда это были совсем молодые люди, в большинстве своём почти мальчишки — талантливые, дерзкие, весёлые, бесшабашные, почти нищие.  Они влюблялись и расставались с любимыми, ссорились друг с другом, спорили, читали друг другу свои сочинения. Они перебивались случайными заработками, часто голодали, пили водку, играли в казино... Всё как у всех в молодости. Они в этой книге — живые! Не памятники, но люди. Со своими достоинствами и недостатками, слабостями и странностями.

Очень явственно чувствуется, что автор грустит об ушедшей молодости, о своих друзьях (большинства из которых на момент написания книги уже не было на свете), о тех удивительных временах, когда для них всё  только начиналось. Прекрасная книга, я очень рада нашей с ней встрече.

А что касается заголовка рецензии, то это тоже отсюда:

Вообще, цитировать тут можно бесконечно. Готовых афоризмов и просто словесных красивостей здесь хоть отбавляй.

Прекрасная книга, читайте и наслаждайтесь. Хотя бы самим текстом и рассказанными историями, можно даже без привязки к реальным людям, если не хочется заморачиваться со всеми этими именами и персоналиями. Но лучше, конечно, с ними, так гораздо интереснее.

Два человека учили Валентина Катаева видеть мир. Мир был разный, у каждого свой взгляд.

Бунин и Маяковский. Маяковский и Бунин.
Что у них общего?
Пожалуй, ничего, кроме возможности смотреть на окружающую жизнь беспощадно зоркими глазами и давать совершенно точное словесное выражение, быть художником слова с неистощимой фантазией.

Маяковский и Бунин. Бунин и Маяковский.
Что у них общего?
Пожалуй, ничего, кроме главного объединяющего – таланта.

Очень хорошая книга. Как назвать, к какому жанру ее отнести? Затрудняюсь с ответом. Сам Катаев признается, что не смог найти ей точное определение:

Бог с ним, с определением. Это было любопытно. Советую.

Чем больше я читаю произведения Валентина Катаева, написанные в изобретенном им самим стиле «мовизма», тем больше они мне нравятся.
Вероятно, в силу того, что мемуары не входят в число моих любимых жанров и редко доставляют мне удовольствие, – мовизм Катаева, в его соединении истинных происшествий со свободным полетом фантазии, в его замене хронологической связи связью ассоциативной, пришелся как нельзя кстати.

Потому у меня и не возникло недоумения, почему Катаев в своей книге избегает подлинных имен, наводит, что называется тень на то, где ее быть не должно и где все и так ясно.
Конечно, не узнать Маяковского, Есенина, Булгакова просто невозможно. Тем не менее, есть образы, не поддавшиеся лично мне для опознания. Все зависит от того, насколько были известны ранее биография и творчество того или иного персонажа этой книги.
Кроме того, такое раскрытие сюжета, такая подача материала, когда приходится через обилие подробностей и мелочей искать разгадки и постепенно узнавать человека, мне интересна.

Книга прекрасна в своей атмосфере, в воссоздании ушедшего прошлого, когда все плохое или забывается, или не стоит внимания, или уже и не кажется таким плохим. Когда мы были молодые и чушь прекрасную несли…(с)

В "Траве забвения" я открыл совершенно нового, неизвестного для меня Катаева. Я знал его только как автора "Белеет парус одинокий", "Хуторок в степи" , "Сын полка", "Время вперед", которые прочитал еще в подростковом возрасте и в последующем особенно им не интересовался. Здесь же я узнал, что он начинал с поэзии и был любимым учеником Бунина, который сыграл большую роль в становлении Катаева как поэта и прозаика, но не смог изменить его отношения к Революции. Необычна сама форма написания этих воспоминаний. С такой я встретился впервые. Это не связанное единое повествование, а извлекаемые из памяти запечатлевшиеся там события о себе, о времени, которые автор откровенно изложил на бумаге. Очень много Катаев пишет о Бунине, его не простом характере и отношении к происходивших в России революционных событиях,поэтическом творчестве Бунина, приводит его отзывы о русских поэтах и писателях. Запоминается место, где Катаев рассказывает со слов жены Бунина о его последних днях жизни и смерти, а также о посещении могилы писателя в Париже. Значительное место занимают воспоминания о Маяковском, которые заканчиваются последним вечером перед самоубийством поэта. После прочтения отрывков из стихов как Катаева, так и Бунина захотелось найти и прочитать их полностью.

И. Босх. Фрагмент "Ад"

Естественно, что, прочитав «Катаев. Погоня за вечной весной» Сергея Шаргунова, я тотчас взялся за одно из последние знаковых произведений Валентина Катаева – повесть «Уже написан Вертер».
Каюсь, раньше не читал этот маленький шедевр, написанный восьмидесятидвухлетним Мастером.
Скажу лишь, что названию повести послужили последние строки стихотворения «Разрыв» Бориса Пастернака:
«… Уже написан Вертер,
А в наши дни и воздух пахнет смертью:
Открыть окно, что жилы отворить»
Окрещенную антисоветской, повесть не приняло подавляющее большинство коллег писателя, не говоря уж об официальной критике. Но поразительно, «Вертер» был опубликован в твардовском «Новом мире» вопреки позиции всей редакции по решению, казалось, такого ретрограда, как Михаил Суслов. Удивительны, Господи, дела твои?!
Не хочу касаться содержания повести, кому нужно – тот сам узнает…
Отмечу только, что прототипом героя повествования Димы послужил сверстник Катаева, художник Виктор Федоров. Отец которого, Александр Митрофанович Федоров, был известным дореволюционным писателем. Но, безусловно, автор отразил собственный жизненный опыт, точнее, факты личной биографии. Он сам восемь месяцев был узником тюрьмы одесского ЧК на Маразлиевского и пережил все эти ужасы.
Еще повесть окрестили – антисемитской, не удивительно, ведь все ее отрицательные персонажи евреи. Но Катаев отнюдь не юдофоб, достаточно заметить, что его жена Эстер еврейка, ну и дети от нее по Галахе – тоже, выходит, евреи. Вот так…
И еще один интересный факт?! Кажется, никто из авторов прочитанных мною рецензий не отметил, что участь Якова Блюмкина – прообраза главного злодея Наума Бесстрашного калька судьбы Димы, целенаправленно сданного в ЧК своей любимой женщиной. Блюмкина точно также «оприходовала» его любовница – сотрудница иностранного отдела ОГПУ Елизавета Горская (по мужу Зарубина), в девичестве – Лиза Розенцвейг.
Что еще сказать? Лучше апостола Матвея и не скажешь: «Имеющий уши - да услышит, имеющий глаза - да увидит, имеющий разум - да осознает».

В.Катаев- всем известный автор прекрасных книг для детей,чудесный рассказчик. И вдруг - " Вертер"... Книга, не похожая на остальные произведения автора, очень важная в его творчестве. Первые годы после Революции,Одесса. Бравурная музыка,пестрые плакаты, торжество Советской власти. И- расцвет ленинского террора: доносы,расстрелы без разбора, без суда и следствия,поскольку это не суд, то, что там происходит. Как легко погибнуть! Расстреливают всех- жертв доносов и самих доносчиков, сменившиеся назавтра власти расстреливают тех,кто выносил приговоры сегодня... Человек- песчинка в данных обстоятельствах,что может спасти хрупкую человеческую жизнь? Только неимоверная удача и безумная материнская любовь, сметающая все на своем пути. Чем все это может кончиться для героя повести? Только трагедией. Краткое, но очень емкое произведение, потрясающее до глубины души. Местами перекликается с рассказом Катаева "Отец", который вообще без слез читать невозможно. Повесть автобиографична во многом; Катаев удачно скрывал всю жизнь свое юнкерское прошлое, считалось, что он воевал на стороне красных. Высказаться он смог лишь в старости, уже на заре 80-х, да и то превратил всю историю в сон, хотя кого это обманет? Вот оно, время, "когда и воздух пахнет смертью", как живое, стоит перед глазами. Страшно! Но это было. Книга, обязательная к прочтению, на мой взгляд.

Атмосферное произведение, в котором сплелись прогулки по Москве, Италии, Франции — по творческой памяти, в которой рассуждения как про вечность в разных ипостасях, так и про родное и бытовое для писателя. Трогательно с прозвищами: есть объяснение, что это забота о читателе, а может также лишний раз показывает, как можно видеть иначе знаменитых поэтов, какой конкретно образ возникает в голове автора.

Интересно и трагично о прототипе Остапа Бендера, и вообще любопытна была сюжетная линия с произведением "12 стульев", об утраченной любви Ю. К. Олеши, о чтении С. А. Есениным "Чёрного человека"

Слёзы текли по щекам королевича, когда он произносил слово «чёрный» не через «ё», а через «о» — чорный, чорный, чорный, хотя это «о» было как бы разбавлено мучительно тягучим «ё».

Чорный, чорный, чорный.

Что делало это слово еще более ужасным. Это был какой-то страшный, адский вариант пушкинского.
"...воспоминания безмолвно предо мной свой длинный развивают свиток; и с отвращением читая жизнь мою, я трепещу и проклинаю и горько жалуюсь и горько слезы лью, но строк печальных не смываю"

о сближении с М. А. Булгаковым благодаря Н. В. Гоголю и Э. Гофману.

Любопытны были примечания о писательской практике того времени:

Перечитываю написанное. Мало у меня глаголов. Вот в чем беда. Существительное — это изображение. Глагол — действие. По соотношению количества существительных с количеством глаголов можно судить о качестве прозы. В хорошей прозе изобразительное и повествовательное уравновешено. Боюсь, что я злоупотребляю существительными и прилагательными.

Существительное, впрочем, включает в себя часто и эпитет. К слову «бриллиант», например, не надо придавать слово «сверкающий». Оно уже заключено в самом существительном.

Излишества изображений — болезнь века, мовизм. Почти всегда в хорошей современной прозе изобразительное превышает повествовательное. Нас окружает больше предметов, чем это необходимо для существования.

Писатели восемнадцатого века — да и семнадцатого — были в основном повествователи. Девятнадцатый век украсил голые ветки повествования цветными изображениями.

Наш век — победа изображения над повествованием. Изображение присвоили себе таланты и гении, оставив повествование остальным.

Метафора стала богом, которому мы поклоняемся. В этом есть что-то языческое. Мы стали язычниками. Наш бог — материя... Вещество...

Но не пора ли вернуться к повествованию, сделав его носителем великих идей? Несколько раз я пытался это сделать. Увы! Я слишком заражен прекрасным недугом мною же выдуманного мовизма.

Ведь даже Библия сплошь повествовательна. Она ничего не изображает. Библейские изображения появляются в воображении читателя из голых ветвей повествования. Повествование каким-то необъяснимым образом вызывает картину, портрет. В Библии
не описана внешность Каина. Но я его вижу как живого.

Единственно, что меня утешает — это Гомер, который был великим изобразителем, изображение у него несет службу повествования. Он даже эмпиричен, как и подобает подлинному мовисту: что увидел, то и нарисовал, но стараясь вылизать свою картину.

и что такое флоберизм

Понравилась выписка, в которой упомянуты И. П. Павлов и З. Фрейд

Красив финал, хоть немного и страшен)

Валентин Катаев «Алмазный мой венец»

Тут самое главное – определиться с жанром. То есть четко понимать, что ты читаешь. В зависимости от этого кардинально меняется восприятие. Если ты считаешь, что это мемуары, то идеально подойдет милейшая цитата Довлатова

«Пережив знаменитых сверстников, Боголюбов автоматически возвысился. Около четырехсот некрологов было подписано его фамилией. Он стал чуть ли не единственным живым бытописателем довоенной эпохи. В его мемуарах снисходительно упоминались - Набоков. Бунин, Рахманинов, Шагал. Они представали заурядными, симпатичными, чуточку назойливыми людьми.

Например, Боголюбов писал;

"... Глубокой ночью мне позвонил Иван Бунин..."

Или:

"... На перроне меня остановил изрядно запыхавшийся Шагал..."

Или:

"... В эту бильярдную меня затащил Набоков..."

Или:

"... Боясь обидеть Рахманинова, я все-таки зашел на его концерт... "

Выходило, что знаменитости настойчиво преследовали Боголюбова. Хотя почему-то в своих мемуарах его не упомянули». Тут есть, конечно, натяжки, Катаева часто упоминается в различных мемуарах того времени, однако суть понятна.

Однако это не мемуары. Возможно, воспоминания? Для меня разница между мемуарами и воспоминаниями в точности изложения, мемуарист не имеет права на ошибки, воспоминателю они простительны. Однако и это не совсем верно. Проблема в том, что многие эпизоды из романа (давайте я все-таки буду называть «Алмазный мой венец» романом) не подтверждены иными людьми кроме Катаева, а многие эпизоды происходили, но иначе, а то и вообще с другими людьми.

Возможно, это художественная проза? Сам Катаев настаивает на этом, однако это все-таки игра конечно. В том числе и для того, чтобы откинуть претензии здравствующих участников событий (их мало, но они есть, один из них обещал даже набить Катаеву морду).

Я бы сказал, что это воспоминания по мотивам. Помните фильм «Лето»? Чудесное кино про Майка и Цоя. Гребенщиков сказал, что это дрянь и фуфло. Да и другие живые свидетели той эпохи были крайне недовольны фривольной интерпретацией фактуры. Однако. Фильм получился. Я объясню как смогу. Цой и Майк – это не просто люди. Это некая часть мировой культуры, которая живет в наших душах. На эти частички наших душ нет ни у кого монополии. Это наш внутренний Цой и Майк, которых любим мы. Кирилл Серебренников снял фильм о своем Майке и Цое. Это что-то типа «по мотивам моего восприятия».

С этой книгой ровно такая история. Это роман о восприятии и осмыслении Катаевым таких грандиозных личностей как Есенин, Маяковский, Бабель, Зощенко, Булгаков, Олеша, Пастернак и прочие. Это его личные гении, гении, живущие в его душе и рвущиеся наружу. Это роман по мотивам их жизни вокруг Катаева (люди вообще эгоцентричны), роман не о том, как было, а роман о том, как могло бы быть. Или как Катаев хотел бы чтобы было. Только так это надо воспринимать. Тогда большинство претензий исчезнет сами собой.

Отставим пока в сторону мемуарную часть. Поговорим о пейзажах. В этом романе они также важны. Тут есть Париж, Рим, Сицилия, Одесса, немного Питера. И, конечно, Москва. Все что там о старой Москве заинтересовало меня неимоверно. Это уже не Москва Гиляровского, но еще и не «Дети Арбата» (тоже, кстати, хочу перечитать). Катаев очень бережно водит нас по той, старой Москве. И очень переживает о том, как от нее мало осталось, как время и государство стирает ту самую память. Как Москву обезглавливают. Как ее делают «городом для жизни». Это очень созвучно тому, что происходит прямо сейчас. Меня прям проняло.

Сам Катаев – человек очень непростой. Надо сказать, что в мемуарах различных людей он предстает довольно несимпатичной фигурой. Циником, приспособленцем, каким-то периодически прям негодяем. Не будем судить его. Время сложное. И поступки, оставшиеся в истории, тоже были разные. И в конце жизни, когда он стал уже советским классиком, неприкосновенным, он смог написать несколько неподконтрольных взору цензора вещей, включая эту книгу.

Безусловно, Валентин Петрович рисуется. Эта книга не о других, это книга о нем самом и тех самых других, которые вращаются вокруг него. Поэтому она такая получилась, очень эгоцентричная. Я не думаю, что это так уж плохо, это роман, тут автор важнее своих героев. Поэтому надо четко понимать, что мы узнаем не то, каким в быту был Олеша и как напивался и бузил Есенин, а о том, как автор вписывался в быт Олеши и как он успокаивал пьяного Есенина.

Любопытны приемы, которыми пользуется Катаев для достижения немемуарности. Во-первых, его герои не носят имен, только клички, которые он им придумал. Ключик Олеша, мулат Пастернак, королевич Есенин и так далее. Знаете, это очень мило получилось. Мне эта идея очень понравилась, когда я запомнил кто Командор, а кто колченогий, я иначе их уже не воспринимал, будто это не прошедшая эпоха, а какая-то альтернативная вселенная. Во-вторых, он цитирует стихи по памяти. Там вообще много стихов. Многие цитаты точны, а многие достаточно приблизительные, да еще и с пропусками. Это тоже добавляет стиля, безусловно.

Написано все очень живо, хорошим русским языком, метафорично. Ту вообще вопросов нет, перед нами большой мастер. Композиция романа чудесная, переплетение его путешествий в 70-х и воспоминаний из 20-х крайне удачны и придуманы явно не для удлинения текста. Все это отлично работает на главную цель – сделать роман-ощущение.

Ну и отдельно отмечу огромный труд составителей комментариев. С романом этим получается так – чтобы почитать художественную прозу – читай 220 страниц романа. Чтобы окунуться в реальность эпохи – читай 600 страниц комментариев. Авторы перепроверили за Валентином Петровичем почти все, опровергли или подвергли сомнению почти все высказывания Катаева. Надо сказать ,что это было отдельно захватывающе. Хотя на мой взгляд, иногда чрезмерно дотошно. Похоже на моего сына, которому что ни скажи все в гугл проверять лезет (иногда так и хочется дать по шее).

И в конце еще раз о главном. У меня создалось такое впечатление, что многие истории из этой книги придуманы, а многие просто вычитаны из других мемуаров и переделаны под себя. Поэтому не воспринимайте эту книгу как мемуары! В общем, это главная проблема, главный спор о подобной литературе. Большинство людей воспринимают такие книги как исторические факты. Вот цитата из Википедии, например: «Катаев дружил с Есениным. «Однажды они подрались, в драке Катаев победил», — с юмором напоминает Захар Прилепин». На самом деле единственный источник информации о том, что с Есениным дрался именно Катаев – эта книга. А книга эта – роман. И это главная беда – мифотворчество. Не уподобляйтесь.

В общем. Я настоятельно рекомендую. Хотите разлечься – почитайте эту книгу. А хотите еще и обогатиться фактурой об эпохе – обязательно с комментариями. PS Пока читал этот роман и комментарии к нему, очень заинтересовала еще одна катаевская книга, из последних. «Уже написан Вертер». К ней я, пожалуй, и приступлю.