A Long Way Down

А потом я увидела себя. Она была моего возраста, без мужа, а рядом с ней сидел ее взрослый сын в инвалидном кресле, который явно не понимал, что сегодня за день. Какое-то время я глядела на них, а потом та женщина поймала мой взгляд — она точно подумала, что я веду себя неприлично. Но все это казалось таким странным, таким случайным совпадением, пока мне в голову не пришла одна мысль. А подумала я вот что: ведь можно зайти в любую церковь где угодно и встретить там немолодую женщину без мужа, которая будет катить перед собой кресло-каталку, в котором будет сидеть ее сын. Возможно, церкви придуманы отчасти и для этого.

Но непонимание — это не так страшно. Например, если смотришь по телевизору фильм про грабителей и полицейских, то иногда не понимаешь начала, но ты и не должен ничего понимать. Ты все равно смотришь дальше, потому что в конце многое прояснится — нужно только смотреть внимательно. Я старалась думать о существовании с Джесс, Джей-Джеем и Мартином как о фильме про грабителей и полицейских. Если я чего-то не понимала, то просто заставляла себя вести себя спокойно. Я ждала, пока кто-нибудь даст мне подсказку. К тому же начала понимать, что не так уж и важно, все ли ты понимаешь или почти ничего. Я не совсем поняла, зачем нам нужно было рассказывать, будто нам явился ангел. Не поняла, как мы вообще оказались на телевидении. Но теперь все, похоже, забылось, и зачем беспокоиться из-за этого? Да, я действительно сильно беспокоилась, чтобы всем хватило места за столом, но причиной тому было не смущение. Просто я не хотела, чтобы Мартин подумал, будто мы можем так невежливо с ним обойтись.

Тюрьма была унижением, кошмаром, там было страшно тоскливо, она уничтожала душу — причем слова здесь не могут всего передать. Вот вы знаете, что такое «викторина»? Я узнал об этом в первую же ночь. «Викторина» — это когда накачавшиеся наркотиками психи садятся за стол и закидывают друг друга вопросами о том, что бы им такого сделать с непопулярными и/или знаменитыми новичками. В первый же вечер я стал темой викторины; не стану утомлять вас перечислением даже самых оригинальных предложений — скажу лишь, что той ночью я плохо спал и впервые в жизни у меня в голове возникали очень жестокие картины мести. Я полностью сосредоточился на дне освобождения, и хотя, наступив, он принес мне облегчение, длилось оно не особенно долго.

Я прикидывал, получится ли у меня ударить их обоих одновременно, но потом отказался от этой мысли, поскольку такой удар был бы недостаточно болезненным. Я хотел повалить их на землю и добивать, а это нельзя делать с двумя людьми одновременно. Гнев, причиной которого является музыка, похож на тот, который иногда овладевает тобой на дороге, только этот более праведный. Когда ты едешь на машине и впадаешь в ярость, то какая-то часть тебя знает, что ты ведешь себя как последний козел, но с музыкой все иначе: ты исполняешь Божью волю, а Бог хочет стереть этих людей в порошок.

— Чтобы жить вне закона, нужно быть честным с самим собой, — сказал я.
— И в чем смысл той херни, которую ты только что сказал? — поинтересовалась Джесс.
Знаете, я, если честно, никогда не понимал смысла той херни, которую тогда произнес. Это слова Боба Дилана, а не мои, и мне всегда казалось, что фраза удачная. Но в тот раз я впервые в жизни оказался в ситуации, когда эту мысль можно было проверить, и на поверку она оказалась ошибочной. Мы были вне закона, но могли врать сколько угодно, не краснея, и я не видел причин, по которым нам не стоит этого делать.