Цитаты из книги A Long Way Down

Тяжело - это когда пытаешься заново собрать себя по кусочкам, но инструкции нет, а еще ты не знаешь, где самые важные детали.

Гомосексуализм в чём-то сродни Олимпийским играм: в древние времена он исчез, а в двадцатом веке возродился.

За последние несколько лет я твердо усвоил: не бывает таких ситуаций, в которых невозможно облажаться, — стоит только постараться.

Беда моего поколения в нашей святой уверенности, будто мы все охренеть какие гениальные. Мы слишком талантливые, мы не станем делать что-то своими руками, или продавать что-то, или чему-то учить других - мы должны быть кем-то. Это наше неотъемлемое право, право людей двадцать первого века. Если Кристина Агилера или Бритни могут стать кем-то, то почему я не могу?

Быть может, жизнь — это слишком большая дыра, чтобы ее можно было чем-то заделать, и нам обязательно нужно хватать все, что попадется под руку — шлифовальные станки, рубанки, пятнадцатилетних девочек, да все что угодно, — лишь бы хоть как-то ее заполнить.

Быть может, желание умереть — это, в каком-то смысле, в том числе и свидетельство того, что ты еще жив.

— Это же часть жизни. — Так всегда говорят о всяких неприятных вещах. «Ах, в этом фильме показывают, как кому-то выкалывают глаза штопором. Но это же часть жизни». А еще люди какают, и это тоже часть жизни. Этого никто не хочет видеть, ведь так? И этого не показывают в кино. Давай вечерком посмотрим, как люди сидят на горшке.

Можно провести не один год, набивая себе цену, а потом спустить всё за один вечер.

“По-моему, когда ты несчастен, во всем — в книгах, в еде, во сне — появляется нечто, что делает тебя еще более несчастным.”

Уверяя себя в том, что жизнь - дерьмо, ты словно находишься под анестезией, а если перестать это делать, становится понятно, где болит и насколько сильно, и опять же лучше от этого не будет.

“В общем, оказалось, что это совсем не простой путь. Я охреневала. Вы попробуйте почитать, что писали самоубийцы! Мы начали с Вирджинии Вулф, и я прочитала только пару страниц из ее книжки про маяк, но этого мне оказалось достаточно, чтобы понять, почему она покончила с собой. Она покончила с собой потому, что не могла писать так, чтобы ее хоть кто-то понимал. Об этом можно догадаться, прочитав буквально одно предложение.”

Кстати, Джесс тут встретила одного человека, который отрицает имена и считает, что нам всем надо почаще пытаться свести счёты с жизнью.

“Ведь Мартин и ему подобные мужчины — козлы, разве нет? Они, сволочи, думают, будто женщины — это ноутбуки: мол, старый уже совсем ни к черту, да и вообще сейчас можно найти и потоньше и чтобы умел побольше.”

— Как там это у вас называется? В стихах? — Что, прости? — Ну, в стихах. И в романах. Иногда говорят, «что-то как что-то», а иногда говорят, «что-то — это то-то». Ну типа моя любовь как долбаная роза или что-нибудь там еще. — Сравнение и метафора. — Вот, точно. Их же Шекспир придумал? На то он и гений. — Нет, не он. — А кто? — Не важно. — А почему тогда Шекспир гений? Что он такого сделал?

В общем, к концу второго дня я уже хотел не себя убивать, а других. Это уже более здравое желание, вы не находите?

неудачная попытка самоубийства приносит столько же боли, сколько и удавшаяся, но вызывает намного больше злости, поскольку боль нельзя заглушить скорбью.

“А еще ей не повезло, что в те времена любой мог издать свою книгу — конкуренции-то особой не было. Так что можно было запросто прийти к издателю и сказать: я хочу, чтобы вы это напечатали. А издатели отвечали: ну ладно. А сейчас бы ей ответили: нет, дорогуша, никто тебя не поймет. Поищи другие способы самовыражения: йогой займись или научись танцевать сальсу.”

Семья ведь как... Даже не знаю. Как сила земного притяжения. Иногда сильнее, иногда слабее.