Живые картины

Любители математики, а может те, кто не забыл окончательно школьную программу этой царицы наук, наверняка помнят, что помимо чисел простых, обыкновенных, рядовых, ничем не примечательных имеются ещё и числа особенные, странные, чуднЫе. Математики называют их иррациональными, трансцендентными и даже мнимыми — на самом деле там довольно сложная картина и здесь всё это математическое упомянуто только в качестве ассоциативного ряда, возникшего при чтении и в послечтении книги.

Прочитанный сборник мини-рассказов совершенно точно может быть отнесён к литературе трансцендентной, иррациональной — но точно, что не мнимой. Эта необычность, трансцендентность проходит сразу по нескольким признакам.

Дальше...

Forma (лат. Форма). Мы имеем дело с совсем коротенькими, иногда буквально в несколько предложений рассказами-миниатюрами. Уже одно это обязывает автора не рассусоливать и не размазывать смыслы тонким слоем, а буквально сразу помещать читателя в ту или иную ситуацию/событие и, пройдя с ним (читателем) этот коротенький путь, вывести его к осознанию, но скорее к проживанию того или иного состояния, эмоции, чувства или просто ощущения.

Meaning (англ. Смысл). Автор вовсе не пытается вызвать у своего визави (сиречь читателя) какие-то особенные эмоции и чувства, Полина Барскова просто вспоминает что-то такое, бывшее с ней или около неё и вызвавшее в ней самой вот такой сиюминутный, но иногда помнимый спустя годы и десятилетия отклик. А это уж дело самого читателя, резонировать на прочитанное или равнодушно пожать плечами и недоуменно глянуть на хорошие и отличные оценки, выставленные книге другими.

Accordo (итал. Аккорд). Речь идёт вот о чём. Каждый отдельный рассказик может и не вызвать какого-то особенного к себе отношения. Но прочитанные вкупе все они представляют собой некий гармоничный сложный секст-септ, а может нон аккорд. Который возникает сначала тонкой звучащей струной с обертонами варгана и с оттенками пронзительного дудука, а затем набирает … нет, не мощь, а сочность (ну, вот как у Пинк Флойд в некоторых композициях сначала возникает робкий звук, который затем усиливается и наполняется до полного звучания; впрочем приём этот используется и другими музыкантами). И вот эта музыкальность книги вызывает ответные резонансные ритмы и движения — не физические, конечно, но эмоционально-чувственные, тонко-сентиментальные. Ом мани падме хум (хинди ओम मणि पद्मे हम) в общем.

Die Details (нем. Детали). При этом Полина Барскова очень тонко умеет использовать совсем необычные (своей обычностью) детали и подробности. Которые для неё, видимо, служат некими триггерами, запускающими процесс воспоминания и входа в определённое состояние. Причём иногда даже не понимаешь, при чём тут пуговица в одноимённой миниатюре, или какая-то другая деталь. Но это непонимание совсем не важно для получения всех ощущений и восприятия книги. Мало ли у кого какие триггеры имеются в их собственных жизненных историях, у всех у нас свои болевые точки и не менее свои эрогенные зоны.

Érogénicité (фр. Эрогенность). И странным образом возникает ощущение от прочитанной книги как от тонкой интимной ласки — вспомните самые первые робкие свои попущения в интимном плане и тогда может поймёте, что имелось ввиду. Только речь здесь сейчас идёт не о сексуальности как таковой, а о мощном чувстве удовольствия, пронзительного и чуть томительного.

Historicidad (исп. Историчность). Некими особыми своеобразными кавычками в этой книге стали рассказы, открывающие сборник, и замыкающая его пьеса. Потому что и первое, и второе посвящены теме блокады Ленинграда. Говорящие о ней совсем с другой стороны, негероической и не патетической, а вот просто как было у отдельного простого человека — голод, холод, страх, смерть. Такие моменты я встречал у В.В. Конецкого (глава «Тамара» в романе «Кто смотрит на облака») и у Бориса Стругацкого «в романе «Поиск предназначения, или Двадцать седьмая теорема этики», ну и ещё у некоторых авторов. И это совсем другая картина тех событий...

Χάος (греч. Хаос). Этот сумбурный и почти что трансцендентный отзыв на прочитанную книгу практически никак не сумел отразить всю ту гамму мыслей и чувств, возникших при прочтении и оставшихся внутри. Одно скажу — всерьёз подумываю купить книгу в бумаге (это при том, что давно отказался от покупки новых книг).

Англ. validity, фр. validité – годность (действительность, законность, весомость, обоснованность), от лат. validus – «сильный, здоровый, достойный». Валидность. Использованные в тексте отзыва иностранные слова понадобились здесь для того, чтобы подчеркнуть универсальность текстов сборника, пригодность их для людей любых культур и разных языков. Думаю … просто уверен, что книга будет понятна практически любому человеку с любого конца света.

Не ставлю оценку, не могу поставить адекватную оценку данной книге. Это не моя литература, потому не беру на себя такую ответственность. Тем более, судя по всему, книгу я просто не поняла. Видя высокую оценку на Лайвлибе, прихожу к такому выводу. Тут включается мой примитивный внутренний читатель, которому подавай попроще, поинтереснее, попонятнее.

Не люблю такие книги с набором отдельных предложений, аллегорий, аллюзий и чего то там еще. Автор много чего имела ввиду. Но я не в теме. И даже слов, из которых нужно связать повествование,  автор пытается из этих слов, и отдельных предложений сплести кружево, передать какую-то особую атмосферу, пережитого ею и другими многими людьми . Темы поднимаются очень тяжёлые - блокадный Ленинград, смерть, потери. Но вот такая вот манера повествования мне не нравится. Она не вызывает у меня в душе волшебства.

Автор обнажает реальность, приводя сравнения несколько неожиданные, связанные с неприглядной физиологией. Некоторые сравнения несколько даже отвратительны

История о каких то очень сложных братьях, которые усложняли себе жизнь, не понимали друг друга навела только тоску. Пьеса "Живые картины" просто ввела в уныние. Ну не поняла я, что там за низ айсберга, не расшифровала.

Хотя некоторые рассказы все таки немного своей атмосферой тронули мое воображение - "Дона Флор и ее бабушка" - я и правда окунулась в страдание потери любимого человека.

Прочитав 3/4 книги, я думал назвать рецензию «Ностальгия со вкусом ржавчины». Ведь основная часть произведений книги именно такая: струится поток сознания, весьма поэтично-насыщенный и интеллектуальный поток, и в нем – хорошие и плохие моменты прошлого не смешиваются и не вытесняют друг друга, вот и получается ржавый привкус, как от старой металлической кружки у родника. Но последнее произведение книги, оно же заглавное – «Живые картины» смешало все карты. В нем ностальгии вовсе нет, лишь ужас и горечь. Вот так и получилось, что книга в сознании разделилась на две неравные части, о своем восприятии их расскажу отдельно.

Палочкой развороши муравейник – и расползутся в стороны мысли-воспоминания. В твоем детстве лес был большим и таинственным, есть ли через него провожатый? Может, отец? Этот молчаливый человек, чье неговорение угнетало, без уюта, без просвета, без гордости «этой мой папа». Не всегда бунт вызывает слово или действие, твой бунт, героиня (Полина?), был против сущности и против пассивности. Какой жест подростка может быть сильнее, чем придумать себе другого отца? Даже маловероятного. Давай пролистаем календарь вперед: из лета в осень, из юности в молодость. Там серое болото апатии, потерять любимого человека и как-то продолжать жить, ощущая вечный холод и мрак, а вокруг родственники, их лицемерие и ненужные советы, принимать и пытаться улыбаться, но краски облетели с холста, осталась лишь серая грунтовка, она держится сильнее. Была ли настоящая поддержка? Была, иначе даже со временем выйти бы не получилось. Снова в детство? В прекрасные заросли ежевики, где ты была королевой, пусть даже для слабоумного, но и он может искренне восхищаться тобой. И снова все испортили взрослые, но они же хотели как лучше. А еще про Бианки, его сложную жизнь, про борьбу за выживание в детских книжках... – есть некая несобранность сборника? Есть. Написать про картинную галерею, про город, куда нет возврата и про все-все остальное? Излишнее, пусть читатель прочтет самостоятельно, я лишь намекаю, отсылаю, показываю наиболее запомнившееся. И я не виноват, что плохое мне запомнилось лучше.

Любовь во время войны. Сколько же об этом написано! Доброго и страшного, дающего надежду и терзающего. Пьеса «Живые картины» - одно из наиболее тяжелых произведений на эту тему. Разве можно умирать от голода и холода в 25 лет, особенно если ты талантливый художник? Всего полтора года назад, было мирное небо, лето, тепло и первая настоящая и взаимная любовь. А теперь вы прячетесь вместе от бомбежек в Эрмитаже, где вывезены все картины, но остались рамы. Вы запрещаете друг другу говорить о еде и мертвецах, но больше ни о чем говорить не в состоянии. Вы примеряете на себя рамы картин и видите в них страшных, истощенных людей. Все очень плохо в мире, если у двух талантливых образованных людей единственная мечта, остающаяся в жизни – о «стационаре», где дают кашу. И очень жутко, что даже каша не способна порой уже ничего исправить.

С творчiстю Полины Барсковой ранее не была знакома. И мое first знакомство выдалось весьма тяжелым. Темы войны в общем и блокады Ленинграда, в частности всегда тяжелы. Тем более сейчас... Будь это произведение кинематографа, архитектуры или как в этом случае книги.

«Живые картины» — сборник рассказов, несвязанных как мне показалось друг с другом, но объединенных в единое полотно памяцi о реальных людях, живших своей размеренной и интересной жизнью, но попавших в никого не щадящие жернова войны. Ведь эти рассказы основаны на дневниках и записях блокадников. Неприятное искушение на протяжении всей книги так и подмывает переложить на себя истории героев книги, ведь для них война была также далека и даже нереальна до тех пор, пока они не оказались внутри нее.

Questo книга об абсолютах – любви и дружбе, которые, несмотря на происходящий ужас, пробиваются через вязкую тьму непрекращающегося оглушающего кошмара.

Это безусловно серьезная trabajo, возможно слишком серьезная, глубокая и сложная для повторного перечитывания. «Живые картины», выполненные в манере зарисовок, с одной стороны могут завлечь читателя, но с другой – отпугнуть своей неразборчивостью и сбивчивостью.

Наткнулась я тут на пост одного критика, где она размышляет о том, надо ли читать книги, которые ты не понимаешь. Сложные, заумные, скучные. Стоит ли ломать ногти и зубы об эти книжища. Или всю жизнь стоит радостно порхать по страничкам легкого чтива, аки пчелка по цветочкам? Или может надо давить себя, иногда истязать, мучиться, болеть. Прям выжимать себя, вгрызаясь в сложные тексты. Ведь в экстремальных условиях рождаются алмазы, но правда если переборщить, то можно стать графитом. А потом ты уже не сможешь жить без таких текстов. Вот и стала книга Барсковой таким крепким интересным орешком для меня.

"Это было не любовь, это было мученье"- застряло у меня в голове при чтении. И это не от того, что мне книга не понравилась, и не от сложности текста, а скорее от наполненности. Текст Барсковой можно сравнить с супом хашем, подаваемым очень горячим и с рюмкой настойки ереванским прохладным утром. Сразу видно, что автор поэтесса. Я не могла отвлекаться от слов и смыслов иначе суть и атмосферность терялись, и текст становился бессмысленным. Мне приходилось держать высоким градус концентрации, поэтому читала не спеша. Но, впрочем, книга состоит из рассказов и медленный темп чтения отлично сюда вписывается. Одни рассказы казались песнями, другие четкими ритмичными стихами. Что-то просто казалось цветом, температурой, туманом. Сон об сне или что-то далекое из детства -вот так пишет Барскова. Она чувствует красоту слов, она с ней живёт и делает, что хочет, и даже самыми мерзкими словами она описывает прекрасное, но в другую сторону тоже работает.

Нет возможности пересказать рассказы ибо даже в голове своей они кажутся какой-то серой требухой.
Отдельно конечно занимает место пьеса "Живые картины". Грустная история о любви (или нет) Снежной королевы и художника в замерзающем блокированном городе, она(история), кстати, на реальных событиях основана. Я бы сказала, что на фоне ужаса происходил ещё один ужас. Один ужас оттеняет другой. Я бы никогда не хотела, чтобы эту пьесу давали в театре, на это не хватит никому душевных сил. У автора "блокада" это болезнь, и все ленинградцы больны этой чумой. И болезнь эта уродует не только внешне, но и внутренне. Только одно лекарство предлагает своим героям автор, и это не любовь. Это красота. Не в подвалах у буржуек спасаются влюбленные от смерти, а в залах Эрмитажа с эхом картин на стенах. Да и искусство, оно же вечно живое, а люди под блокадой уже и не живы. А герои просто остро нуждаются в понимании, что они живы, а не зависают на очередном круге ада. Даже просто воспоминаниями о картинах дают больше сил на жизнь, чем воспоминания о еде.

Книга великолепна. Я теперь хочу заполучить ее в бумаге. Найдете где Барскову, не отмахивайтесь от нее сразу, даже от стихов. Дайте и себе и ей шанс, попробуйте стать камнем.

Modern Talking Полина Барскова

Я до этой книги вообще не представляла себе, кто такая Полина Барскова.
Не очень представляю и теперь.... Вообще, я буквально до последних страниц не могла ответить себе на вопрос "что и зачем я читаю".

"Живые картины" - это сборник рассказов. И уже то, что это сборник, затрудняет для меня написание отзыва. Потому что некоторые рассказы, например "Дона Флор" или "Шпильки", мне даже как-то отозвались, но в большинстве своем это было все как-то странно и непонятно.
Авторский слог показался мне не тяжелым, но витиеватым и достаточно странным. Полина не стесняется использовать высокопарные обороты и старомодные слова. Она скачет с одной мысли на другую и порой достаточно своеобразно расставляет слова в предложениях.
Я однозначно тут вижу попытку "копнуть поглубже". Автор пыталась раскрыть темы войны, блокады, понимания себя и принятия. И я искренне пыталась понять и разобраться...
Но признаю, что не смогла.
Я продиралась, сквозь текст этой небольшой книжки днями, и дочитывала уже с легким чувством безвыходности.

Давайте так, наверное, это просто не моя литература. Наверняка есть те, кто будут от этой книги в восторге.
Но после прочтения у меня осталось впечатление, что это такая недоСартровщина по-питербургски. Я ощущала себя Антуаном из произведения "Тошнота", только дневника под рукой не хватало.
И раньше я искренне считала, что экзистенциализм классиков - это не мое. Теперь же захотелось перечитать.
Ни в коем случае не считаю Полину Барскову и ее творчество плохими. Но в "Живых картинах" как-то не так (для меня). Или "недо", или "пере".
Увы

Кроме багажа знаний, неврозов и нескольких друзей школа дала мне еще и нелюбовь к стихам. Иногда с содроганием вспоминаю эти тягостные минуты, когда учительница выпытывает, что же там вложил автор между рифмованных (а еще хуже, когда совсем не рифмованных) строчек, а ты под ее испытующим и немного разочарованным взглядом мучительно пытаешься придумать ответ, который бы устроил педагога, и одновременно прикидываешь, насколько вероятно, что сейчас школу охватит пожар, произойдет землетрясение, и ты освободишься из этого литературного гестапо. Поэтому мне не очень-то хотелось читать поэзию. Но выбрав книгу Полины Барсковой в прозе, как ни странно, я все равно получила поэзию.

Сборник состоит из рассказов-зарисовок-воспоминаний и одноименной пьесы «Живые картины». Если коротко, в двух словах и одном словосочетании, то сборник про любовь, смерть и блокадный Ленинград. Рассказы об обычных событиях, почти прозаических: вот несчастная любовь, вот лето в пионерском лагере, вот зима в санатории, а вот и утро Пикассо, и переезд в Америку. У кого-нибудь могло получиться скучно и сухо, но Полина Барскова не сдерживается и не ограничивает себя ни ямбами, ни хореями, ни другими правилами или рамками, и поэтому проза у нее яркая, осязательная и местами даже слишком живая. Там можно встретить похожую на чайный гриб бабушку, состоящую в нервном паутиноподобном союзе с родичами, и энтографа от беллетристики, и пылающие, и плывущие и тлеющие по стенам картины, и созвездия сизых черничных ягод, уходящие в приземную даль, и звонкие летящие на пол вшивые кудри. Ну разве это проза?

Хочется растащить книгу на цитаты:

Блокадные рассказы и пьесу читать тяжело и страшно. Беспросветное отчаянье и смерти для людей теряют остроту, потому что становятся привычкой, ежедневной реальностью. И для Шварца, и для Бианки, и для героев пьесы Моисея и Антонины слова – единственное, что остается при них. Когда нет совершенно никакого выхода, только и остается, что вспоминать, утешать, ругаться от того, что кроме слов ничего больше нет. Особенно меня проняло на моменте празднования Нового года, когда Тотя с Моисеем желают друг другу не счастья или здоровья, а, чтобы было нормально. Нормально. Да, слова не спасают героев от голода, от обморожения и не воскрешают умерших от истощения, но их слова – это единственная память, которая нам досталась, которую обновляют, обводя блекнущие чернила дневниковых записей.

Барскова пишет, что «память устроена, как суп, в котором двигаешь ложкой, как веслом, и всплывают неожиданные вещи в неожиданной очерёдности». И надо сказать, что рассказы ее все равно что память, то тут, то там потоки сознания выносят на поверхность какие-то неожиданные факты и воспоминания, которые совсем не ожидаешь увидеть.

Эти сто страниц во многих отношениях нельзя назвать легким чтением, т.к. путешествовать по лабиринтам чужих воспоминаний, мыслей и чувств нелегко, и еще сложнее читать о блокадном Ленинграде. Но книга получилась хорошая, она о простых и важных вещах и о шрамах, которые вряд ли когда-то забудутся.

"Живые картины" - это книга о времени, которое человек носит в себе: прошлое для героев важнее настоящего.
Тексты объединены темой смерти, соприкосновения с нею. Самые важные "картины" - блокада Ленинграда, "города-дистрофика" (цитата из Бианки). У выживших - комплекс прощателя:

И простить невозможно. Механизм "сломался". Тайна превращается в чудовище, которое поедает человека.
Финальный текст-пьеса - душераздирающий документ-сказка о художнике Моисее Ваксере и искусствоведе Антонине Изоргине, которые ходят по залам Эрмитажа, оживляют картины по памяти, а сами находятся на грани, тают...
Один из ярких текстов - эссе о сказочниках Шварце и Бианки. Они записывают наблюдения о блокадном Ленинграде, только для Шварца все - люди, среди которых ходит "дьявол времени" и губит их, а для Бианки все - звери, и происходящее он воспринимает как природное явление.
Барскова цитирует "самую страшную" сказку Бианки "Лис и Мышонок" и следом за ней рассказывает биографию писателя: арест - освобождение, арест - освобождение и т.д. Бианки-Мышонок спасся - "и был таков". Он сказочник без сентиментальности и сочувствия: "Всякая смерть, всякая жестокость - в природе вещей".
"Живые картины" - не только исследование мезанизмов памяти и времени, это книга очень личная (и героиню некоторых текстов, как и автора, зовут Полина), проза поэта.

У меня двоякое впечатление от этого сборника. Самое большое негодование вызвал "Прощеватель". Пожалуй, это единственный рассказ, из-за которого я снизила оценку. Его я вымучивала, не понимала ни язык автора, ни используемые метафоры, ни намеренное отсутствие знаков препинания. Уже потом осознала, что это специальный прием для того, чтобы читатель сам расставил нужные для себя приоритеты, смыслы и запятые. Слог точно на любителя. Больше всего понравились "Листодер", "Живые картины", "Братья и братья Друскины" и "Горький в Лоуэлле". Многие факты из биографии Бианки стали для меня откровением, тем более автор прямо показала связь его рассказов с жизнью писателя и записки натуралиста превратились в попытку уйти от действительности. А "Живые картины" стали кульминацией всего сборника, трагедия Моисея и его Тоти представлена в виде обрывочных фрагментов из трех месяцев жизни простых людей во время блокады Ленинграда.

Я люблю ходить в картинные галереи, потому что они позволяют, сконцентрировавшись на визуальном образе, хоть ненадолго остановить этот СДВГшный вечный диалог в моей голове. Глаз сначала видит несколько картин сразу, потом я заставляю его сконцентрироваться на одной самой ближайшей, начинаю рассматривать картину в целом, потом сочетание цветов, осознаю композицию и потенциал движения недвижимых объектов.  Потом ухожу в детали. В конце, если повезет, погружаюсь в эмоции, вызванные этой картиной. От трех до пяти минут тишины в голове и ярких вспышек образов в среднем. Если повезет - минут 20, но это если картина очень большая и с достаточным количеством деталей. Поэтому я всегда хожу в музеи на отдыхе в новых городах. Travel and enjoy.

„Живые картины” Полины барсовой отдохнуть голове не дадут. Они наслаиваются сложным слогом, множатся и заставляют перечитывать одно и то же предложение в попытках четко представить прочитанное. Многие прилагательные ускользают и прячутся. Так иногда в гостях пробуешь сложносочиненное блюдо, долго его смакуешь, пытаясь понять что же в составе рецепта. Хозяйка хитро улыбается и ключевые элементы не раскрывает. Заставляет угадывать (в последний раз среди неугаданного, но выспрошенного оказался польский jarmuż - я даже хз как он называется на русском).

Отвлечься не удалось.

Вообще, я люблю книги, основанные на реальных событиях и опирающиеся на документы. Я увлеченно читала „У войны не женское лицо” Алексиевич и „Het Achterhuis. Dagboekrieven. ” Анны Франк. Я в принципе как любой ребенок советского народа привыкла читать про войну. Автор явно очень пыталась передать ощущение войны, то важное и ключевое, что она рассмотрела в прочитанных дневниках, но, как на мой скромный вкус, она ей скорее удалось передать свои ощущения от войны и свои эмоции, чем рассказать мне чуть больше о событиях блокадного города.

Это странное сравнение, особенно с учетом общего впечатления от книги и итоговой оценки, но больше всего по ощущению от языка каждой главы, эта книга мне напомнила отдельные главы Улисса, только в отличие от структурно выверенных и по стилю вылизанных глав этого произведения, „Живые картины” остаются імглістым набором многоприлагательных фраз, кучковато склеенных в 176 страниц книги.

Прочитать рекомендую, возлагать большие надежды - нет. Низкая оценка — из-за разрушенных надежд. C'est la vie.