Рецензия на книгу

• 

  Geranie

  31 октября 2022

  «Ну не надо – опять словеса, Мотя, словеса!»

  Кроме багажа знаний, неврозов и нескольких друзей школа дала мне еще и нелюбовь к стихам. Иногда с содроганием вспоминаю эти тягостные минуты, когда учительница выпытывает, что же там вложил автор между рифмованных (а еще хуже, когда совсем не рифмованных) строчек, а ты под ее испытующим и немного разочарованным взглядом мучительно пытаешься придумать ответ, который бы устроил педагога, и одновременно прикидываешь, насколько вероятно, что сейчас школу охватит пожар, произойдет землетрясение, и ты освободишься из этого литературного гестапо. Поэтому мне не очень-то хотелось читать поэзию. Но выбрав книгу Полины Барсковой в прозе, как ни странно, я все равно получила поэзию.

  Сборник состоит из рассказов-зарисовок-воспоминаний и одноименной пьесы «Живые картины». Если коротко, в двух словах и одном словосочетании, то сборник про любовь, смерть и блокадный Ленинград. Рассказы об обычных событиях, почти прозаических: вот несчастная любовь, вот лето в пионерском лагере, вот зима в санатории, а вот и утро Пикассо, и переезд в Америку. У кого-нибудь могло получиться скучно и сухо, но Полина Барскова не сдерживается и не ограничивает себя ни ямбами, ни хореями, ни другими правилами или рамками, и поэтому проза у нее яркая, осязательная и местами даже слишком живая. Там можно встретить похожую на чайный гриб бабушку, состоящую в нервном паутиноподобном союзе с родичами, и энтографа от беллетристики, и пылающие, и плывущие и тлеющие по стенам картины, и созвездия сизых черничных ягод, уходящие в приземную даль, и звонкие летящие на пол вшивые кудри. Ну разве это проза?

  Хочется растащить книгу на цитаты:

  
  ...горррки — пророкотала школьница, на мгновение вылезшая из наушников, как черепаха или улитка. В этом крике не возникло ни мышьячного привкуса, ни марксистской эмпатии, ни непристойного приказа ошалевшим брачующимся.
  
  ...последние дни августа — самый сладкий медовый кусочек лета, сладость уже переходит в горечь, уже встречаются на улице однокашники, разрываемые желаниями поделиться своим летом и не пускать тебя в него — тебя, разведчика вражеской армии серых стен и бурых передничков.

  Блокадные рассказы и пьесу читать тяжело и страшно. Беспросветное отчаянье и смерти для людей теряют остроту, потому что становятся привычкой, ежедневной реальностью. И для Шварца, и для Бианки, и для героев пьесы Моисея и Антонины слова – единственное, что остается при них. Когда нет совершенно никакого выхода, только и остается, что вспоминать, утешать, ругаться от того, что кроме слов ничего больше нет. Особенно меня проняло на моменте празднования Нового года, когда Тотя с Моисеем желают друг другу не счастья или здоровья, а, чтобы было нормально. Нормально. Да, слова не спасают героев от голода, от обморожения и не воскрешают умерших от истощения, но их слова – это единственная память, которая нам досталась, которую обновляют, обводя блекнущие чернила дневниковых записей.

  Барскова пишет, что «память устроена, как суп, в котором двигаешь ложкой, как веслом, и всплывают неожиданные вещи в неожиданной очерёдности». И надо сказать, что рассказы ее все равно что память, то тут, то там потоки сознания выносят на поверхность какие-то неожиданные факты и воспоминания, которые совсем не ожидаешь увидеть.

  Эти сто страниц во многих отношениях нельзя назвать легким чтением, т.к. путешествовать по лабиринтам чужих воспоминаний, мыслей и чувств нелегко, и еще сложнее читать о блокадном Ленинграде. Но книга получилась хорошая, она о простых и важных вещах и о шрамах, которые вряд ли когда-то забудутся.

  14 понравилось

  231