Цитаты из книги Фрагменты

Философия есть теория поэзии.

Смерть есть победа над собой, которая, как всякое самопреодаление, судит новое, более лёгкое существование. (p.87)

Подлинно целостное философствование - это совместный полёт к возлюбленному миру - когда то один, то другой занимает место ведущего, требующее особого напряжения, чтобы сопротивляться антогонистической стихии, в которой происходит полёт. Следуя за солнцем, вынырнуть из холодной ночи и тумана, куда по законам обращения небесных тел временно погружается наша планета. (p. 80)

Молитва или религиозная мысль состоит, стало быть, из троично восходящей, неделимой абстракции или полагания. Каждый предмет может быть для религиозного человека храмом, как это было у авгуров. Дух такого храма — вездесущий первосвященник — монотеистический посредник, он один состоит в непосредственном общении с Отцом Все­ленной.

Воспитание девочек в уединении благоприятно для счастливой семейной жизни, потому что мужчина, с коим она впоследствии тесно сойдется, произведет на нее глубокое и неповторимое впечатление, что для брака совершенно не­обходимо, — первое впечатление является самым сильным и самым верным, оно непременно возвращается даже тогда, когда кажется, что оно стерлось.

Механическое богослужение. Католическая религия куда более зрима, тонка, интимна, нежели протестантская. Кроме шпилей да ряс — кстати, весьма старомодных — от религии там ничего не осталось.

Есть натуры, неспо­собные ни к любви, ни к религии. Задача религии — состра­дание Божеству — бесконечная печаль религии. Можно воз­любить Бога, если Он беспомощен. Насколько этот вопрос разрешен в христианстве? Любовь к безжизненным предме­там. Очеловечивание человека. Любовь Христа к морали.

Каждая ступень развития начинается с детства. По­этому земной человек, достигший высшей ступени развития, так похож на ребенка.

Философствование в собственном смысле — это лю­бовная ласка — выражение любви к размышлению и абсо­лютное вожделение мудрости.

В романе И. В. Гёте «Годы учения Вильгельма Мейстера» Аврелия говорит: «Я расплачиваюсь за то, что родилась немкой; в натуре немцев все отягощать для себя и собой отягощать все».

Немцы есть везде. Германский дух не ограничивается каким-нибудь одним государством, как и романский, эллин­ский или британский, — речь идет об общечеловеческих ти­пах, которые в каком-то определенном месте просто возоб­ладали над остальными и сделались всеобщими. Немецкость есть подлинная популярность, а потому — идеал.

Когда боль достигает высшей точки, наступает пара­лич чувствительности. Душа разлагается — отсюда убий­ственная стужа — свободная сила мышления — всесокру­шающее бесконечное остроумие такого рода отчаяния. Отвергнув все, человек стоит, подобно губительной силе, один — не связанный с миром, он постепенно пожирает сам себя, являя собой принципы человеконенавистничества и богоненавистничества.

Прекрасная тайна пречистой Девы, делающая ее невы­разимо притягательной, — это предчувствие материнства — предвкушение будущего мира, который дремлет и развивает­ся в ней. Она есть образ и подобие будущего.

Пожалуй, стыд есть чувство профанации. Дружба, любовь, пиетет должны быть окружены тайной. Говорить о них стоит только в редкие, интимные мгновения, понимая друг друга без слов. — Многое слишком хрупко, чтобы стать мыслью, а тем более темой для беседы.

Жизнь — это начало смерти. Жизнь даётся ради смерти. Смерть и конец, и начало — разделение и более интимное соединение с самим собой. Посредством смерти редукция достигает своего совершенства.

Как мало народов, которые способны войти в исто­рию! Такую привилегию народ получает только благода­ря литературе или произведениям искусства, ведь иначе от него не остается ничего индивидуального и характерного. Естественно, что народ приобщается к истории тогда, когда становится публикой. Историчен ли человек, который еще не достиг совершеннолетия и не обрел собственную сущность?

Чем система нелепее, тем больше она нравится много­ мудрым господам. Так, система материалистов, учение Гель­веция, а также Локка этой компанией приняты на ура. По­ тому Кант и сегодня найдет больше сторонников, чем Фихте.