Цитаты из книги Confessions

Рисовать, как и писать, то же самое, что заново переживать.

Произведение искусства рождается от неудовлетворенности. На сытый желудок не творят, а спят.

Зло использует в своих целях страх и абсолютную жестокость.

Все сводится к тому, что я потерял веру. Она вытекала из меня по капле, и я не сумел сохранить ее.

Сначала песчинка мешается в глазу, потом превращается в жжение в пальцах, трепет в желудке, протуберанец в кармане и в конце концов, при неблагоприятном стечении обстоятельств, становится камнем на сердце. Абсолютно всё – и жизни, и книги начинаются так, с незаметной и безобидной песчинки.

Это так сложно – быть мальчиком и при этом изображать из себя сурового мужчину, которому наплевать на все, на что плюют настоящие мужчины. И хотя на самом деле тебе вовсе не наплевать, ты должен изображать безразличие, иначе тебя засмеют

—Я посвящаю этот рисунок тем часам, которые ты провел перед оригиналом. Что ты в нем ищешь?
—Толком не знаю. Как-то само так получается. Он мне нравится.
—Я же не спрашиваю, что ты в нем находишь. Я спрашиваю, что ты в нем ищешь.

Грешнику не дано искупления. Самое большее - прощение жертвы. Но часто, даже прлучив прощение, он не может жить

Вас будет поддерживать и помогать оставаться человеком сознание того, что вы не причинили никому зла, подобного тому, которое причинили вам и которое гложет вам душу.

Адриа опустил глаза и сказал: весь хрусталь я дарю магазину. Пусть продают его и радуются. Я же взамен получу целых три стены. И были сотворены рыбы, и всякие животные, и чудища морские. И пустую стену, на которой некогда висел вид монастыря Санта-Мария де Жерри кисти Модеста Уржеля, взяли в полукольцо Уэллек, Уоррен, Кайзер, Берлин, Штайнер, Эко, Беньямин, Индгарден, Фрай, Канетти, Льюис, Фустер, Джонсон, Кальвино, Мира, Тодоров, Магрис и другие сулящие наслаждение тома.

– Да, штурмбаннфюрер Фойгт, но Дахау – лагерь для заключенных. А Аушвиц-Биркенау задуман, спланирован и приспособлен для полного и окончательного уничтожения крыс. Если бы евреи были людьми, я подумал бы, что мы живем в аду, откуда есть всего одна дверь – в газовую камеру и одна судьба – огонь крематориев или рвы возле леса, где мы сжигаем лишние единицы, потому что не справляемся с объемами материала, которые нам присылают. Я еще не говорил об этом никому за пределами лагеря, доктор.

— Тебе бы... Кто тебе больше нравится: кошки или собаки?
— Нет-нет, никто.
И сухо:
— Никто.
— Не хочешь, чтобы тебе загадили всю квартиру?
— Нет, не в этом дело.
— Ну, разумеется, если ты говоришь... Но питомец скрасил бы тебе жизнь.
— Я не хочу пережить смерть близкого существа. Понятно?

— Как ты можешь это читать? — вдруг спросил Бернат, потрясая книгой Данила Киша «Пешчаник».
— Не спеша. Если знаешь русский, то сербский кажется не таким уж и сложным.
— Если знаешь русский ... — обиженно пробурчал Бернат.

В те времена латинская грамматика была проще простого, а вот жизнь казалась загадкой.

Мне всегда стоило труда быть как все. Потому что я таким не был. Моя проблема — серьезная и неразрешимая — состояла в том, что мне нравилось учиться.

В английском меня очаровало произношение – всегда чудесным образом не совпадавшее с тем, как пишется слово. И еще меня радовала простота морфологии. И перекличка с немецким в плане лексики.

Ему говорят, что он может стать кем хочет, а мне отец однажды объявил: слушай меня внимательно, повторять я не буду, сейчас я скажу тебе, кем ты станешь, когда вырастешь. Отец подробно размечал мне дорогу по жизни – каждый этап, каждый поворот. А когда за это взялась мама, стало только хуже. Я не жалуюсь, просто пишу тебе.

Стоит прикоснуться к красоте искусства - жизнь меняется.