Цитаты из книги Confessions

Почему-то жизнь всегда заканчивается смертью неожиданно.

• Поди знай о чем они говорят…
  - О сучьей жизни! - сообщил я, не подумав.

— Каждый случай — особый.

— Меня, как вы понимаете, интересует мой случай.

— Она была еще совсем юной. Родители заставили ее поехать в Париж: в двадцать лет ты не в состоянии... Ей промыли мозги. Это так просто.

Но мне пытались доказать, что страдание создал не Бог, что оно — следствие свободы человека.

А землетрясения? А наводнения? И почему, когда кто-то совершает зло, Господь не препятствует ему? А?

Если ты в восемнадцатом веке не носил парик, чулки и каблуки, если ты не пудрился и не красился, то тебя не пускали ни в один дом. Сегодня напудренного мужчину в парике, чулках и на каблуках упекают в тюрьму без вопросов.

Laus Deo — Слава Богу!

Bugiardo, menzognero, impostore — Лжец, обманщик, притворщик (ит.).

Но зло — это конк­ретные люди.

Было забавно: после стольких лет за границей я нашел работу в сво­ем районе, в десяти минутах ходьбы от дома.

Кемаль был рад, что можно наконец не сидеть с каменным лицом, потому что, как бы ты ни был оскорблен, это очень трудно.

Как можно оставаться неверующим, видя покой и красоту этого монастыря?

Одно дело — четко слышать разговор, а совсем другое — понимать, о чем речь.

Это так сложно — быть мальчиком и при этом изображать из себя сурового мужчину, которому наплевать на все, на что плюют настоящие мужчины. И хо­тя на самом деле тебе вовсе не наплевать, ты должен изображать безразличие, иначе тебя засмеют и скажут: Бернат, Адриа — малень­кие мальчики.

Спустя годы я понял, что жизнь у мамы была нелегкой. И что было не очень хорошей идеей выйти замуж за отца, даже учитывая, как элегантно он приподнимал шляпу, приветствуя ее, и говорил «как поживаешь, красавица?». Она была бы гораздо счастливее с другим мужчиной — тем, что поступал бы не всегда рационально, совершал бы ошибки и смеялся просто так. В нашем доме все было подчинено суровой серьезности, сдобренной ноткой горечи.

У меня даже мелькнула мысль, что хорошо, что отец умер, — теперь мы с мамой можем разговаривать. Я не хотел так думать, оно как-то само подумалось. Одно могу сказать совершенно точно: с этого дня у мамы заблестели глаза.

Я не знал, что хочу учить. Я знал одно — не хочу, чтобы мне часами что-то вдалбливали в голову.

— Играю на скрипке. Часами, днями напролет.

— Вот это новость! Почему же ты тогда ее бросил?

— Она душила меня. В то время вопрос стоял так: или я, или скрипка. И я выбрал себя.