Простодурсен. Зима от начала до конца

Простодурсен и не думал поторапливать время. Он ходил по дому, прихорашивался, выбирал себе наряд, причёсывался и перекладывал вещи с места на место.

Время в этот день тянулось так медленно, что Утёнку казалось – оно останавливается. Проснувшись утром, он обнаружил у себя в голове прекрасный план. Тот угнездился там, пока Утёнок спал. Теперь он в точности знал, с чем выступит на празднике.

Когда ночь отночевала своё, небо выкатило наверх хилое зимнее солнце и разбросало редкие розочки кремовых облаков.

— Ты шёл в такую даль, чтобы рассказать, что тебе страшно?
— Нет, — ответил Утёнок. — Я принёс пудинг и пять изюминок.

– Со мной случилось чудовищное несчастье. Но оно до того нелепое, что я даже стесняюсь о нём говорить.
– Ты ушиблась? – спросил Утёнок.
– Нет-нет-нет. Я влюбилась.

Ему было страшно. Если подумать, страшно ему было до смерти. Поэтому он решил, что думать лучше не стоит.

Стоит наконец понять, как надо было себя вести в эту минуту, как она проходит и никогда не возвращается.

"Небо было красивое. С посыпкой из звёзд. С тонким белым месяцем, похожим сейчас на пустую колыбельку. И Утёнок как будто всё равно сейчас смотрел на небо вместе с ним. Непостижимым образом небо утешило Простодурсена. Небо без начала и без конца. Небо, которое было такой радостью для Утёнка. И теперь оно обещало Простодурсену сохранить для него всё, что было прекрасного при Утёнке."

– [...] Я это просто я.
– Ну да, мы всегда бываем собой. Так устроено.

Простодурсен остался без пудинга на завтра. Но теперь уж поздно идти собирать всё, что нужно в него положить, в темноте наберёшь совсем не того, и что это будет за еда?

Октаве было не до торта, она нянчилась с яйцом. То носом его потрёт, то подует на него, потом погладит и снова трётся об него носом. Свою огромную шляпу Октава на этот раз не сняла, и стоило ей повернуться или потянуться, как какое-нибудь из украшений шляпы обязательно попадало Сдобсену в ухо.

Ему захотелось оказаться в тихом месте, где нет колючих взглядов, но никто и не впадает в восторг от каждого его слова.

– Мне надо домой к яйцу, – сказал он.

– Что ж, наступят и другие времена, – заявил Пронырсен.

– Да ну? Ты что-то уже слышал? – с ужасом спросил Ковригсен.

– Каждый может сделать что-то, чтобы самому изменить времена, – ответил Пронырсен. – Ко мне едет родня, мне надо навести красоту.

– Наш Простодурсен завёл себе яйцо. Здорово, да?

– А то нет. Он целыми днями камни бросает, самое время яйцу появиться.

Сдобсен посмотрел на Октаву. И Ковригсен посмотрел. И Простодурсен тоже. И пока они все глядели на Октаву, в булочную кто-то зашёл. Это был Пронырсен.

– Коврижками обжираетесь, – сказал он.

– О, сегодня изумительные коврижки, – отозвался Сдобсен. – Но плохо сохнет бельё.

Выходя из дому, он сунул руку в карман – проверить, есть ли у него монетка на коврижку. Нащупал белый камень-бульк. Но в другом кармане отыскалась монетка.

– Три ха-ха! – прохохотал Пронырсен. – Это бред – откладывать яйца по осени, из таких яиц выводятся только бредни и бредятины. Замешай его в свой пудинг. А увидишь на реке ещё уток – не мешай им спокойно плыть ко мне.

– Вкусная у тебя здесь вода, – заметил Пронырсен.

– Да. Я делаю на ней и пудинг, и соки.

– И швыряешь в неё камни.

– Бульки. От них отличный звук – «бульк».

Простодурсен помчался за лопатой. Как раз удобное приспособление для помощи уткам. Он опустил лопату в воду, подвёл под утку и вытащил её на берег.

– Всё камни бросаешь, – сказал Пронырсен.

– Да, – кивнул Простодурсен, – бульки. Сегодня как раз хороший день, а то в дождь на реке и без того всё булькает.