Простодурсен. Зима от начала до конца

У пудинга оказался волшебный вкус зимы, черники и голубики, клюквы и брюквы, рябины и можжевельника, кудыки и понарошки, еловой смолы и сосновых иголок, желудей и солнца, грибов и песен…

От солнца остался только маленький сгусток в углу. Скоро и там воцарится чернота. Солнце имеет привычку, уходя, ничего не забывать и не оставлять. Ни крошечного пятнышка. Ни хилого лучика. Оно забирает с собой весь свет за леса, за горы, за море, когда туда уходит. Простодурсен так далеко никогда не бывал.

И вот тогда Утенок почувствовал себя одиноким. Он начинается где-то внутри себя и заканчивается кончиками перьев. А дальше все совсем другое. И он маленький. Каким бы большим он ни вырос, по сравнению со всем остальным он остается совсем-совсем маленьким.

Посреди комнаты, в крестовине из четырёх больших чурок, стояла – вы не поверите! – ёлочка. Два красных носка на верхних ветках украшали её.

Он вообще замечал, что на иные вопросы Пронырсена трудно дать ответ. Они какие-то скользкие. Уткой разжился, ну-ну, мы-то с тобой понимаем...

Не так трудно жить, когда можешь запросто кому-то помочь.

Свечи мерцали. Утёнок блестел. Октава пахла. Все выглядели настолько торжественно, насколько принарядились. Вот только тишина была гулкая, необычная.

Каждый может сделать что-то, чтобы самому изменить времена

Собрание? – подумал Простодурсен. Противное слово, в нём слышится «брань», и ещё «рана».

Она высунулась подальше в окно, чтобы ветер и дождь поиграли с лицом и волосами. И ей мечталось, что она прижимается к Сдобсену, а ветер любви подхватывает их и несёт ввысь. Она высунулась в окно ещё сильнее – и упала в свой же сад. Но как ни в чём не бывало встала и вернулась в дом, чтобы мечтать дальше.

К счастью, голова у Октавы была так устроена, что в ней всё время ходил по кругу поезд гениальных идей. И одна из них как раз блеснула на повороте.

Сдобсен вдруг почувствовал, что, утешая Октаву, утешается сам. Как будто бы утешение действует утешительно в обе стороны и достаётся равно и утешаемому, и утешителю.

н репетировал поклоны, чтобы раскланяться после выступления. И разучивал вступительную речь:

– Уважаемая публика! Дорогие жители нашей приречной страны! Для меня большая радость…

– Не мог бы ты помолчать минутку? – попросил Простодурсен.

Простодурсен достал из кармана стакан. Он был наполовину полон отличным блескучим порошком. Простодурсен посыпал им Утёнка.

– Я тоже хочу быть красивым, – сказал Утёнок.

– Ты очень красивый, – ответил Простодурсен.

– Но ты должен меня украсить. Сам вон в белой рубашке и вообще. Надо меня чем-то посыпать или приклеить к перьям блёстки, например.

У него даже голова закружилась от восторга – какой гениальный номер он придумал. И он упал со стула. Пришлось Простодурсену поднимать его, гладить и успокаивать.

А на улице был мир и покой. Луна светила, река струилась, а снег лежал такой же, каким его высыпало из себя небо.

– Значит, – спросил Ковригсен, – у тебя всё хорошо?
– Нет. У меня всё всегда нехорошо. И это хорошо. Потому что если всё долго будет хорошо, к этому недолго и привыкнуть, а когда потом всё снова станет нехорошо, то…
– То что? – спросил Ковригсен.
– Вот именно – что тогда?
– Не знаю, – ответил Ковригсен.
– Вот и я не знаю.

Утёнок давно взял за правило: когда всё усложняется и становится непонятным, надо разглядывать небо. Он находил утешение в этом огромном куполе, который нигде не начинается и тем более нигде не кончается.

– Долго ещё? – спросил Утёнок.

– Мы только встали, – ответил Простодурсен.

– Ты так же ответил, когда я спрашивал в прошлый раз.

– Но ты спрашивал минуту назад.