Комната с видом на Арно

Life is easy to chronicle, but bewildering to practice.

It isn't possible to love and part. You will wish that it was. You can transmute love, ignore it, muddle it, but you can never pull it out of you. I know by experience that the poets are right: love is eternal.

When I think of what life is, and how seldom love is answered by love; it is one of the moments for which the world was made.

'It is fate that I am here,' George persisted, 'but you can call it Italy if it makes you less unhappy.'

На карнизе гардероба рукой любителя была начертана инструкция: «Не доверяй новому делу, если оно требует новой одежды».

Жизнь - есть игра на скрипке, где ты учишься играть на публике в процессе исполнения.

— О господи! – сдавленно проговорила пожилая дама, содрогнувшись так, словно все хляби небесные разверзлись над гостиной. – Джентльмены иногда просто не способны понять…
Её голос затих, но, похоже, мисс Бартлетт поняла её, и разговор, в котором основным объектом теперь стали мало что понимающие джентльмены, возобновился. Люси, которая тоже мало что понимала, обратилась к книгам.

Средневековая Донна бессмертна. Околели драконы, их примеру последовали благородные рыцари, и только Прекрасная Дама никак не хочет покинуть нас и наше время.

«Страсть не ослепляет. Нет! Страсть сродни разуму,и та женщина, которую ты любишь, есть единственная из людей, кого ты можешь понять». 

She reflected that it is impossible to foretell the future with any degree of accuracy, that it is impossible to rehearse life. A fault in the scenery, a face in the audience, an irruption of the audience on to the stage, and all our carefully planned gestures mean nothing, or mean too much.

Там, в Италии, взгляды на мир изменились; там она поняла, что не существует людей, к которым ей было бы запрещено питать симпатию, что социальные барьеры, хоть и неустранимы, все-таки не так и высоки.

Человек, владеющий тайной, находится в невыгодном положении — он теряет чувство меры, поскольку не может судить, имеет ли его тайна значение для других людей или нет.

Как и Сесиль, Люси подняла восстание. Но, в отличие от него, она требовала не просто большей по размеру гостиной; она требовала равенства с человеком, которого любит.

Какая безмерная дерзость! Нет, Люси просто обязана прийти в ярость. Но иногда бывает так трудно выйти из себя – так же, как в других случаях сохранить спокойствие. Люси так и не смогла рассердиться.

She had refused, not because she disliked him, but because she did not know what had happened, and suspected that he did know. And this frightened her.

Люси размышляла о том, какое же это бессмысленное занятие — предсказывать будущее с той или иной степенью вероятности, а также репетировать заранее саму жизнь. Огрех в декорациях, кашель в зале, вторжение зрителей на сцену — и все наши заранее отрепетированные жесты теряют смысл.

«Есть люди, не годные ни на что, кроме книг».

И уж если ей нельзя на трамвай, то тогда она пойдет в магазин Алинари.
Там она купила фотографию «Рождения Венеры» Боттичелли. Венера, к сожалению, портила картину, которая, если бы не ее присутствие, была бы очаровательной — мисс Бартлетт убеждала Люси не иметь дело с этим полотном, ведь именно нагота в искусстве более всего является источником сожалений.

...Фредди спросил:
– Люси, а что за человек Эмерсон?
– Я видела его во Флоренции, – ответила Люси, надеясь, что этим кратким ответом всё и закончится.
– Он из умных или из приличных?
– Спроси Сесиля. Это Сесиль его сюда привёз.
– Он умный, как и я, – сказал Сесиль.
Фредди посмотрел на него с сомнением.