Зажги меня

– Я люблю тебя, – говорит он.
Сердцу становится тесно в груди.
– Мне все теперь видится по-другому, – говорит он. – Я чувствую по-другому. И вкус стал другим. Ты вернула меня к жизни. – На мгновение он замолкает. – Я никогда не был знаком с таким видом покоя. Никогда не знал, что существует и такая сторона комфорта. А иногда мне становится боязно, – добавляет он, опуская глаза, – что моя любовь испугает тебя.

– Ты как-то раз обвинила меня в том, будто бы я не знаю, что такое любовь, – говорит он. – Но ты ошибалась. Сейчас, наверное, ты винишь меня за то, что я так сильно люблю тебя. – Его глаза такие зеленые. И такие холодные. – Но я, по крайней мере, не обманываю свое собственное сердце.
– И при этом тебе кажется, что я обманываю свое, – шепчу я.

– Ты точно доверяешь ему? – спрашивает меня Лили, указывая большим пальцем на Уорнера. На ее лице отражается озабоченность. – А что, если ты ему нужна только для того, чтобы самому использовать твою силу?
– Я доверяю ему свою жизнь, – тихо произношу я. – Я уже доверяла и сделаю это снова.

– Ну и как твой новый бойфренд?
Улыбка тут же исчезает с моего лица:
– Он не мой бойфренд.
– А ты в этом уверена? Я, например, абсолютно уверен в том, что этот Ромео никогда бы не привел нас сюда живыми, если бы не был безумно влюблен в тебя.

– Это кажется просто невозможным, – тихо произносит он. – Ты никуда не стремишься убежать.

– Я люблю тебя.
Он сломлен, и теперь я ясно вижу это.
У него ломается все и сразу. Голос. Позвоночник. Колени. Лицо.
Он сломлен.

– А мне показалось, что он влюблен в тебя, – хмурится Уинстон.

У них, конечно, своя правда, в которой они твердо уверены. Ошибаются они только в одном – во всем.

Все эти годы я жила в постоянном страхе перед собой. Сомнения всегда сопутствовали страху и тоже переместились в мой мозг, где благополучно отстроили себе дворцы и замки, где они правили королевствами и мною, где они согнули мою волю. И это продолжалось до тех пор, пока я окончательно не превратилась в молчаливого и покорного раба, слишком напуганного для того, чтобы иметь способность ослушаться или высказать свое несогласие.

– Он влюблен в меня, – шепчу я.

– Ты хочешь меня, – нежно произносит он,  поглаживая меня по спине, – и это буквально убивает тебя.

– Ты трусиха, – шепчет Уорнер. – Ты хочешь быть со мной, и тебя это пугает. Тебе становится стыдно, а стыдно оттого, что ты вообще можешь мечтать о таком человеке, как я. Угадал?

– Не надо этого делать, – говорит он. – Не задавай мне вопросов, ответы на которые ты сама прекрасно знаешь. Дважды я открывался перед тобой полностью, но взамен заработал пулю и разбитое сердце. Не мучай меня. – Он снова смотрит мне в глаза. – Это очень жестоко, даже по отношению к такому типу, как я.

Итак, в это темное время суток мы почему-то становимся особенно храбрыми и готовы говорить такие слова, которые никогда бы не позволили себе высказать в светлое время суток.

– Почему сражение закончилось? – спрашиваю я. Я уже не дышу и не говорю, я просто передаю набор букв наружу.
Уорнер не смотрит на меня.
Он глядит на стену и на пол, и на простыни, и на костяшки своих пальцев, когда сжимает руки в кулаки. Но не на меня. Только не на меня. И вот он произносит слова, а они такие, такие мягкие и едва слышны.
– Потому что они погибли, любовь моя. Они все погибли.

Я хочу, чтобы Андерсон боялся меня, я хочу, чтобы он молил меня о пощаде, и тогда скажу ему: «Нет. Только не для тебя. Никогда».
И мне плевать, жестоко это или нет.

Я буду безжалостна. Никаких больше сожалений. Я проникну в центр земли, вырву оттуда всю несправедливость и раскрошу ее в прах голыми руками.

-Ты же как дикий необузданный зверь, – продолжает он и добавляет: – Ну то есть при этом еще и очень умный и хитрый зверь. Маленький такой звереныш, который способен разорвать и расколоть все на свете, который сотрясает всю планету и вытягивает жизненные соки из людей.

Я была закована в кандалы, пленница своего собственного рассудка.

Но наконец, наконец я вырвалась на свободу.