Украинский вопрос в Российской империи

Образ Российской империи как особого цивилизационного пространства, где окраины лояльны центру не только как центру власти, но и как центру цивилизационного притяжения, безусловно, существовал как идеал в умах имперской элиты. Часто используемый в то время термин «сближение» далеко не всегда означал русификацию в националистическом смысле, то есть ассимиляцию и внедрение русской национальной идентичности. Уже упоминавшиеся проекты в период между восстаниями перевода польского языка на кириллицу связаны были скорее с надеждой утвердить среди поляков такую версию польской идентичности, которая сочеталась бы с лояльностью империи и династии. Запрет на латиницу в отношении литовского языка также был направлен не на ассимиляцию, но на аккультурацию в Российской империи. Цель состояла не в том, чтобы сде­лать литовцеврусскими, но в том, чтобы максимально дистанцировать их от мятежных поляков.

Подобная политика применялась не только на западных окраинах. В 1858 году в Волго-Камском регионе массовые переходы крящен в ислам вызвали к жизни систему, разработанную известным миссионером и востоковедом Н. И. Ильминским. К 1862 году он подготовил для крящен перевод на татарский букваря и молитвенника с использованием кириллического алфавита. Этот же принцип перевода религиозной литературы на местные языки с кириллическим письмом был применен Ильминским в отношении ряда народов Поволжья, а также башкир и казахов.

Валуевский циркуляр, понимавшийся как временная мера, запретил летом 1863 года украинский перевод Священного писания50 и использование украинского в школе и в публикациях «для простонародья». Галиция в этом контексте выступает как центр конкурирующего проекта — сначала польского, позже — собственно украинского. Имперская политика в отношении украинского языка предполагала разные уровни регламентирования языковой сферы. Наряду со стремлением властей не допустить повышения статуса языка и предотвратить литературную эмансипацию «наречия», объектом воздействия становится языковая система как таковая. Цель состояла в недопущении формального отграничения от русского языка на всех уровнях системы. Решение 1859 года о запрете латиницы для «малорусского наречия», которое изначально было реакцией на события в Галиции и на попытки поляков и пропольски ориентированных украинских и белорусских деятелей распространить латиницу среди крестьян западных окраин, теперь стало частью широкой системы мер, направленных на ассимиляцию восточнославянского населения империи в единую нацию.

Инициатива к запрету латиницы для украинского языка исходила от киевского отдельного цензора О. М. Новицкого 45. 14 марта 1859 года Новицкий направил письмо попечителю Киевского учебного округа Н. И. Пирогову, в котором отмечалось распространение в империи «рукописей на малорусском наречии, но писанных польскими буквами», а также ввоз из Галиции книг «на червоно-русском наречии, печатанных также польскими буквами». Непосредственным толчком для Новицкого послужило, вероятно, знакомство с «Новой украинской азбукой», написанной латиницей, которая была ему представлена на предмет получения разрешения к печати46. Цензор, в частности, писал: «Принимая во внимание, что с предстоящим освобождением крестьян грамотность между ними, по всей вероятности, распространится и усилится, что крестьяне западных губерний, встречая здесь книги, написанные на малороссийском языке только польскими буквами, естественно, захотят более изучать польский, чем русский алфавит, что из обхождения с польским населением здешнего края понимая польский язык, весьма легко могут перейти к чтению собственно польских книг и через то подвергнуться влиянию лишь польской литературы с отчуждением от духа и направления литературы русской, и, наконец, что в Галиции... тамошнее польское население сознательно и упорно стремится к тому, чтобы между коренным русским населением вместо кирилловского алфавита ввести в употребление исключительно польский алфавит с целью подавления, литературным влиянием, русской народности и постепенного преобразования ее в народность польскую, каковые тенденции тем же путем могут распространиться на наши Западные губернии... не будет ли признано полезным, в видах охранения русской народности в русском населении Западных губерний, постановить на будущее время, чтобы сочинения на малороссийском языке печатаны были в пределах России русскими буквами, или, где окажется нужным, церковно-славянскими, и чтобы тексты на червонно-русском наречии, печатанные за границею польскими буквами, не дозволены были к привозу в Россию в значительном количестве экземпляров одного и того же сочинения»47. 5 мая 1959 года Пирогов написал на основании этого письма представление министру народного просвещения графу Е. В. Путятину, а уже 30 мая Путятин разослал циркуляр за номером 1296, который и устанавливал этот запрет48. Аналогичные меры были распространены на белорусский язык. 19 июня 1859 года Пирогов разослал распоряжение о выполнении этого циркуляра в подведомственные ему органы цензуры, то есть от момента, когда киевский цензор Новицкий сформулировал свои предложения до превращения их в официальную инструкцию МНП, прошло лишь три месяца

45 В 1862-1863 годах Новицкий сыграл важную роль и в подготовке известного циркуляра Валуева о запрете популярных изданий на малорусском наречии

Разработанная Максимовичем и примененная им при издании сборников украинского фольклора (1827) историко-этимологическая система орфографии, вводившая надстрочные знаки для обозначения і на месте о, е, у, и и параллельное употребление ы, и для обозначения украинского и, становится общепризнанной в Российской империи и активно применяется. Для нас в данном случае важно, что оба аргумента Максимовича (традиционность и некоторая надрегиональность орфографии) в дальнейшем были использованы имперскими властями. Эта аргументация прекрасно вписывалась в идею литературного «общерусского» языка, позволяла поддержать историческую связь русских и украинских слов и звучания, а также препятствовала слишком активной литературной эмансипации «малороссийского» наречия и регионализации письменного языка. Таким образом, попытки влияния на формирование орфографических норм украинского литературного языка уже в момент их складывания стали одним из важнейших аспектов языковой политики империи.

Как известно, центром формирования нового украинского литературно-языкового канона в первой половине XIX века является Левобережье, где пишутся и/или издаются все важнейшие тексты, положившие начало кодификации народного языка, начиная с «Энеиды» Котляревского (1798). Публикация народного фольклора и оригинальных текстов на «малороссийском наречии» сразу вызвала к жизни проблему передачи специфики украинской речи на письме. Довольно скоро формируется и противопоставление позиций сторонников письма, максимально приближенного к реальному украинскому произношению, и тех, кто настаивал на употреблении русской в своей основе орфографии, приспособленной к передаче украинской речи, но отражающей общность в развитии обоих языков. Суть споров не сводилась, разумеется, к чисто техническим проблемам, а отражала (как и «азбучная война» в Галиции) поиск образца для письменного стандарта. Орфографическая дискуссия сохраняет свою значимость в течение всего XIX века: в общей сложности было сформулировано около 50 орфографических проектов38

Империя Романовых до восстания 1830-1831 года на всех западных окраинах стремилась опираться на местные элиты и непрямые формы правления. Ее вмешательство в языковую ситуацию здесь было минимальным, а позиции польского языка в западных губерниях после разделов нисколько не ослабли. Даже когда в начале XIX века власти в целях контроля потребовали от евреев перевести часть деловой документации с идиш на более доступный чиновникам язык, они оставляли за евреями выбор между русским, польским и немецким. Иначе говоря, язык заботил их как медиум, а не как инструмент формирования идентичности. Лишь после восстания 1830-1831 года власти существенно сократили сферу использования польского языка в Западном крае, перестав рассматривать польскую шляхту как лояльную региональную элиту. В период между восстаниями Николай I даже обсуждал со своими сановниками возможность полного перевода польского языка на кириллицу.

Стремление к литературной эмансипации народного языка, отмечаемое в обоих случаях, исходит из принципиально разных позиций. В первом — живой язык используется как средство обращения к социальным низам. Лишь в будущем он должен достичь уровня литературной обработки. Показательно мнение одного из самых заметных галицийских полонофилов Каспера Ченглевича: «Я не утверждаю, что руський язык не подлежит обработке... Но никто не сможет возразить, что в польском языке уже есть необходимые средства, чтобы стать соответствующим орудием образования. В червоно-руськом языке таких средств нет. В нем есть только народные песни как литературы и песни Падуры»21. Во втором случае апеллиро вание к традиции как таковое является «пропуском» в литературу для народного языка. «Азбучная война» в Галиции к середине XIX века решается в пользу кириллицы22, которая, таким образом, становится основным графическим способом оформления украинской речи на письме в данном регионе.

Алфавит и, прежде всего, вопрос выбора между латиницей и кириллицей, был одним из важных элементов этой борьбы, наряду с вопросами орфографии, статуса языка и его применения (или запрета) в разных сферах жизни. Алфавит (а иногда и шрифт, как это было с церковной кириллицей и «гражданкой» в Галиции) представляет собой многозначный символ, который несет важную этнокультурную и этнорелигиозную нагрузку. Он нередко играл и играет ключевую роль в процессах формирования идентичностей, особенно на пространстве этнокультурного пограничья. В истории украинского литературного языка проблема алфавита никогда не воспринималась только и исключительно в технических категориях удобства и адекватности (заметим, что с сугубо филологической точки зрения латиница не менее, а иногда и более адекватно, чем кириллица, отражала особенности украинской живой речи на письме).

Драгоманов на конституционные реформы в России надеялся, но перспективы украинофильства в случае их проведения оценивал в том же 1878 году отнюдь не оптимистически: «Конституция в России даст свободу украинской работе... Только эта же конституция даст еще большую свободу и силу московским людям, и они, наверняка, поведут свое дело так, что потянут за собой множество помосковленных [т. е. ассимилированных — A M ] людей и на Украине. Некоторое время украинство не погибнет, но станет снова «провинциальным родственником», прихвостнем»