Ломоносов

Если у вас возникнет желание ознакомится с действительно качественно и фундаментально изложенной биографией, то эта книга — для вас. «Базовое» для советского и нынешнего периода жизнеописание «всероссийского человека» М.В. Ломоносова. Доскональная до мелочей (на первый взгляд ненужных) по каждому описываему пункту работа, — начиная от описания рыболовного и звериного промысла поморами, до разбора научных и исторических реалий того времени. Доскональность эта нисколько не утруждает читателя, напротив, является шикарной «декорацией» для знакомства непосредственно с Михайло Васильевичем. Первая и вторая части — собственно история «превращения» любознательного мальчонки с берегов Белого моря в адьюнкта Петербургской академии наук (порою напоминающая то детектив, то триллер), третью и четвертую часть автор делит на разделы , соответствующие тем многочисленным наукам, в которых Ломоносов остался для потомков практиком, первопроходцем, реформатором, провидцем. Выбранная автором форма подачи материала — единственно возможная, учитывая тот диапозон научных, литературных, административных и пр. пр. работ и интересов ученого, и , «детективных ходов» здесь тоже хватает. Не приходится говорить и о некой «режущей глаз» тенденциозности, нередко присутствующей в биографических трудах того времени (издание 1955 г.) - её , конечно можно найти , если цель именно в этом, но на фоне общего полотна книги она практически не различима ( да и будем справедливы — разве от пристрастных оценок можно-ли вообще обойтись, тем паче, когда речь идет о личностях такого масштаба?). Невольно напрашивается сравнение с попытками наших современников сказать свое слово о Ломоносове… Из того что «попалось на глаза» - Валерий Шубинский Ломоносов . Опираясь на труд Александра Антоновича более чем полностью (в чем нет ничего плохого), дополняя его немногочисленными, но, безусловно интересными историческими штрихами, автор решил «уйти от догматов» и «очеловечить» нашего героя довольно оригинально — подкидыванием всевозможных «свидетельств» о его беспробудном пьянстве, дебоширстве, человеческой нечистоплотности и т.д.… Довольно странный прием, хотя «до конца» Валерий Игоревич идти не решается, все же отмечает — мол не один Ломоносов такой — гляньте — рядом вон еще гаже есть… эпоха, мол, такая. Можно согласиться, но остается непонятно — зачем тогда тиражировать эти малоубедительные пассажи. К примеру один из «фактов» : «Есть в Тучковом переулке место, где некогда стоял кабак, где Ломоносов , якобы пропил казенные часы. Этот эпизод никакими документами не подтверждается, но если кабак в переулке был, то великан-адьюнкт наверняка слыл его завсегдатаем»… Вот такая фактура. И это только один из подобных «фактов». Мимоходом достается и всей России : «В России не было привычки всерьез учится, не было стимулов для учения и социальной ниши для ученых людей.» На это утверждение из «глубины веков» отвечает современник Ломоносова и во многом его оппонент Шлёцер ( считавший МВ в науке посредственностью) и не питавший к народу российскому теплых чувств отнюдь: «Миллионы русских могли писать и читать… сотни тысяч могли читать и книги, и любили читать и жаждали знаний...» Сразу ведь не такая мрачная картина получается? И хотя автор бесконечно восхищен и влюблен в своего героя (что несомненно) — тем более возникает вопрос - «Зачем нужны эти довольно «журналистские» приемчики?». Конечно, информации должно быть много и разной, конечно, каждый автор имеет право на свою точку зрения, но , иногда кажется, что в погоне за оригинальностью и желанием «новизны» даже талантливый человек может несколько увлечься.

Что же касается Михайло Васильевича — да, он был один из многих, стоявших у истоков «прорывов» в вопросах человеческих знаний, на пороге грядущей технической революции. Но он был первый «наш», оттого и отношение к нему особое. Именно об этом и рассказывает нам Александр Антонович Морозов в своем труде.

«Елизавета жалует и награждает Ломоносова исключительно за его поэтические заслуги. О Ломоносове-ученом она не имеет даже смутного представления.»

«Долгое время появление такой исполинской фигуры, как Ломоносов, приход его с далекого севера казались почти чудом.»

«Очень показательно, что до нашего времени дошло очень большое число масляных портретов Ломоносова, выполненных в XVIII веке, по-видимому, с одного оригинала.» Проект под кодовым названием «Михаил Васильевич Ломоносов» должен был перевернуть официальные представления в сознании читателей СССР о таких понятиях, как логика, закономерность и здравый смысл. Поверившие в проект «Ломоносов», в достоверность карьеры и достижений этого человека, по умолчанию должны были поверить и в случайность появления таких знаковых фигур, как Маркс, Энгельс и Ленин. А также в гениальность этой пресловутой троицы. Палиться большевики начинают с самого начала повествования. Почти в открытую пишут о том, что именно они – большевики – и породили знаменитого Михайло! «В XIX веке глубокий смысл деятельности Ломоносова перестал быть непосредственно понятным, о нем стали забывать, и только Великая Октябрьская социалистическая революция, с которой началась новая историческая эпоха в развитии нашей Родины, вновь пробудила особое внимание широчайших кругов советских людей к Ломоносову.» В дело вступает привычный шаблон для написания «достоверных» исторических книг: некий ученый идет в архив и случайно находит там новые документы и пишет книгу. А чтобы не сильно сомневались в новой информации, предисловие к книге пишет другой известный ученый. В нашем случае – С. Вавилов. А два ученых – это уже сила. Попробуй, вякни что-нибудь супротив них… А вякнуть, в ходе чтения данной книги, хочется очень часто. И действительно, поверить в сказку о том, что семнадцатилетний паренек мог пройти через всю страну, не имея никаких документов и будучи по сути холопом попасть на обучение в столицу, могли лишь вскормленные на чудесах социализма советские школьники. А вот российские историки (дореволюционные) оказывается скептически отнеслись к данной истории. «В 1855 году в журнале «Москвитянин» историк М. П. Погодин писал: «Кому могло вспасть на ум, кто мог когда-нибудь вообразить, что продолжать дело Петрово… предоставлено было судьбой простому крестьянину, который родился в курной избе, там, там, далеко в стране снегов и метелей, у края обитаемой земли, на берегах Белого моря, который до семнадцатилетнего возраста занимался постоянно одною рыбною ловлею, увлекся на несколько времени в недра злейшего раскола и был почти сговорен с невестою из соседней деревни». И приходится автору новой книги о Ломоносове, отвлекать читателя от неудобных вопросов огромными вставками обо всем подряд. Обильно сдабривая сие повествование повторениями сочетания «быть может». Попутно необходимо было и хвалить Петра I, а это было, для нормально мыслящего человека, ох, как не легко. Чего стоит только указ Петра, запретивший постройку в Архангельске новых кораблей по старому, проверенному временем способу. «а буде кто станет делать после сего указу новые, тех, с наказанием сослать на каторгу, и суда их изрубить». По заветам Петра и Ломоносов отвергает русскую церковь, сомневается в ней. А мы сомневаемся в Ломоносове. Сомневаемся в том, что у Ломоносова был паспорт, а ведь без паспорта в Москву попасть было нельзя – за это могли и кнутом избить. Вот и сам автор книги, краснея аки голубой воришка, все-таки пишет: «Указом синода от 7 июня 1728 года предписывалось «помещиковых людей и крестьянских детей, также непонятных и злонравных, отрешить и впредь таковых не принимать». И Ломоносову, чтобы попасть в заветные стены, пришлось скрыть свое происхождение и назвать себя сыном холмогорского дворянина.» Еще мы сомневаемся в том, что денег дал в долг для путешествия подростку его сосед. Ну, как говаривал товарищ Сталин, «и так далее, и так далее». Чудеса не иссякают. Ломоносова берут в самый младший класс академии. При этом он оказывается единственным учеником, отказавшимся принимать монашество. За год он выучил латынь и начал сочинять на латыни стихи. Изучив латынь, Ломоносов выучил и греческий. «Который тогда в Спасских школах не преподавали.» Дальше идут снова экскурсы-вставки надерганные автором книги из разных исторических книг. А потом, когда читатель расслабится и совсем забудет о том, что читает книгу про самого Ломоносова, герой повествования отправляется в экспедицию в киргиз-кайсацкие степи. Экспедиция была задумана Иваном Кирилловичем Кириловым (1689–1737), обер-секретарем сената, даровитым русским человеком, талантливым картографом, составившим из присылаемых в сенат геодезистами карт первый атлас России. Для проникновения в ряды участников экспедиции, Ломоносов притворяется священником, но повторяет ошибку Штирлица, который забыл о том, что он русский разведчик. Документов то не было. Штирлица- Ломоносова умело вскрывают нквдэшники тех лет: сперва заставили написать расписку в том, что он настоящий священник. Ломоносов смело «дал подписку, что если в его показаниях что ложно, «за то священного чина будет лишен и пострижен и сослан в жестокое подначалие в дальний монастырь». Но нквдэшники не успокоились и дали запрос куда следует. «и Ломоносову пришлось рассказать всю правду. Он только уверял, что все «учинил с простоты своей и никто ево, Ломоносова, чтобы сказаться поповичем, не научил». И дело замяли. В принципе, на этом повествование превращается в реальные похождения то ли шарлатана, то ли опытнейшего разведчика тех лет. Ломоносов много где бывает, много чего делает, но доказательств тому не находится. Все либо, якобы, сгорело, утерялось, украли, потеряли. В общем – нужное вставить. Да и если вдуматься, куда и как мог бы попасть Ломоносов в те времена засилья иноземцев на всех руководящих постах Российского государства. По легенде Ломоносов побыл и физиком, и химиком. Он в возрасте 25 лет отбывает в Германию, где творил свои безрассудства император Фридрих. Безрассудства Фридриха, в описании автора книги, очень сильно напоминают телепередачи современного российского тв. Здесь тебе и «время покажет», и гордоны-познеры: «Каждый вечер здесь собирались генералы и приближенные Фридриха. На столах лежали пачки газет из Парижа, Вены, Гамбурга, Лейпцига, Бреславля. Хмельные гости их сами не читали. Они уважали в политике только грубую силу. Для вящего посрамления господ «газетиров» король учредил особую должность референта, который должен был читать вслух и толковать газетные известия. В «табачной комнате» устроили кафедру, с которой ораторствовал некий Якоб Гундлинг, опустившийся немецкий историограф. Фридрих подпаивал Гундлинга, заставлял его рассуждать о политике и нести всякий вздор.» 5 марта 1718 года Фридрих назначил Гундлинга на пост президента Академии наук, сделав его, таким образом, преемником великого Лейбница. А когда этот президент Академии наук умер от пьянства в 1731 году, Фридрих приказал похоронить его в заранее приготовленной на сей случай винной бочке, что и произошло в Потсдаме при большом стечении народа и шутовских погребальных речах… Вот в такие условия попадает Ломоносов и быстро учит немецкий язык, а потом, естественно на выученном немецком, быстренько осваивает механику, экспериментальную физику и много чего еще. В принципе, все это показано в известном советском телесериале, который, вероятно, и был снят по данной книге. Потом Ломоносов начинает ни много, ни мало «разрабатывать теорию русского стихосложения и практически совершенствовать русский стих.» Он ставит во главу русского стихосложения ямб. Ему возражает Тредиаковский. Но, возможно, в своем возражении Тредиаковский разбил в пух и прах все потуги Ломоносова. Поэтому данный документ таинственным образом исчезает. «Тредиаковский очень ценил свое возражение, ибо просил его вернуть ему еще в 1743 году. Впоследствии оно, к сожалению, затерялось (вероятно, погибло при пожаре в доме Тредиаковского).» Но главное, что и творение Ломоносова увидело свет спустя много лет после его смерти. Как и большинство его стихов. Ну настоящий Штирлиц! «Письмо» Ломоносова было напечатано только в 1778 году по копии. «Ода на взятие Хотина» также не увидела света.» А ты, читатель, и не думай сомневаться в том, что все вышеуказанное истинная правда. Вон, и старик Белинский подтверждает, что русская литература началась именно с этого, не увидевшего свет стихотворения Ломоносова: «В. Г. Белинский в своей статье «Взгляд на русскую литературу 1846 года» счел необходимым особенно подчеркнуть, что «в 1739 году двадцативосьмилетний Ломоносов — Петр Великий русской литературы — прислал из немецкой земли свою знаменитую «Оду на взятие Хотина», с которой, по всей справедливости, должно считать начало русской литературы».» Бежал из Германии Ломоносов в лучших традициях сказки о колобке, который, как известно, от всех ушел. Автор снова все переворачивает с ног на голову и выдает фантастику за подвиг. В то время, как пруссаки жестоко наказывали за любое непослушание и попытку побега: «Когда этому дворянину вздумалось бежать и его поймали, ему отрубили нос и уши, тридцать шесть раз прогнали сквозь строй и, приковав к тачке, заточили в Шпандау. Он продолжал отбывать каторгу и после смерти Фридриха.» Ломоносову все сходит с рук. Он телепортируется в Россию и начинает трудиться в Академии. Он должен готовить к выпуску каталог российских природных минералов. Ломоносову приходилось их описывать таким образом: «камень подобен спеленатому младенцу», «камень, видом похожий на некоторую часть лягушки или рака». Потом Ломоносов делает переводы разных статей, выполняет всяческие научные поручения и периодически бьёт морды своих сослуживцев академиков. Ему предложили творить стихи, но он предпочитает химию. Но в лаборатории отказано. Во главе Академической канцелярии становится некто Нартов, которого поддерживает Ломоносов. И не беда, что Нартов замыслил «каждой науки по одному оставить, достальных же излишних от Академии отпустить». «Но Ломоносов не мог не сочувствовать демократическим побуждениям Нартова и вполне разделял его неприязнь к иноземцам.» 26 апреля 1743 года случилось то, о чем мы не учили в советской школе: Ломоносов вошел в Географический департамент не снявши шляпы и ««сделал рукою в архиве срамную фигуру». Справка: Морской устав тех лет гласил: «Кто адмирала и прочих высших начальников бранными словами будет поносить, тот имеет телесным наказанием наказан быть, или живота лишен, по силе вины». Ломоносова императрица Елизавета прощает, и Ломоносов начинает хлопотать о «о присвоении ему профессорского звания, чтобы занять кафедру химии.» И он становится профессором. Но лабораторию ему не дают. А он и без лаборатории много разных открытий делает назло всем. Чтобы не тратить много времени на описание, просто скажем доступными и понятными любому читателю словами, что Ломоносов совершил «гениальное обобщение великих философских принципов материализма — неуничтожимости материи и неуничтожимости движения, примененных им во всей своей широте к новому естествознанию.» В общем, посрамил всех: иностранных умников. После этого Ломоносов принимается за написание российской истории. Оказывается, как и со стихосложением, никто ранее не занимался в России историей. Первым делом Ломоносов вносит нужные поправки в историю. Например, делает из Ермака настоящего человеколюбца и гуманиста. Ломоносов как бы пописывает историю, творит оды в честь императрицы и учувствует в придворных игрищах. Интересный факт: Елизавета жалует и награждает Ломоносова исключительно за его поэтические заслуги. О Ломоносове-ученом она не имеет даже смутного представления. Книги Ломоносова, в роскошных переплетах с бриллиантами и золотой бумаге, стояли на полках в качестве украшений. Как при большевиках сочинения Ленина. И то правда: читать стихи Ломоносова можно было только выпив сто грамм для расслабления языка. Не зря, видно, Елизавета попросила написать историю государства российского его фирменным «штилем». Вон и дяди умные не дадут соврать: «Пушкин и Белинский, оба с глубоким уважением относившиеся к личности Ломоносова, осуждали его одический стиль, как далекий народу и чуждый жизненной правде.» Проговорившись, автор книги быстренько начинает тараторить, что Ломоносов написал кучу научных, интереснейших работ. Но все они исчезли, к сожалению. «В составленной им в начале 1764 года «Росписи» своих трудов отдельными пунктами перечислены следующие работы: «Собрал Лексикон первообразных слов Российских», «Собрал лутчия Российский пословицы», «Собраны речи разных языков между собою сходные» и, наконец, составлено «Рассуждение о разделениях и сходствах языков». Работы эти, к сожалению, не сохранились.» Бедный Татищев, который провел огромную работу по подбору и чтению материалов по истории. Он посвятил этому всю свою жизнь, «всюду разыскивал, сличал и сопоставлял летописные свидетельства, собирал исторические материалы во время своих поездок на Урал и в Сибирь, доставал старинные списки летописей через астронома Брюса, в монастырских ризницах и в библиотеках вельмож.» И тут выходит Ломоносов, который изучил «Нестора Большой Летописец, «Русскую правду», первый том Татищева (в рукописи)» и попадает, с благословения Елизаветы сразу в «дамки». Здесь, конечно же, автору книги приходится на глобус натянуть сову рекордно маленького размера. «Источники, к которым он обратился, — русские летописи и свидетельства византийских писателей — требовали незаурядной филологической подготовки. Однако «профессор химии» Ломоносов сумел вполне овладеть ими. Несмотря на несовершенство тогдашних исторических знаний, Ломоносову, как и во многих других областях, удалось впервые сказать верное слово.» Ломоносов делает упор на том, что русские, де, способствовали разрушению Берлина тех давних исторических лет: «Он полагает, что славяне участвовали в том потоке новых народов, которые устремились на Рим и «к разрушению Римской империи способствовали весьма много». Целых пять лет пишет свою историю Ломоносов, отдает ее в печать, но: «к марту 1759 года напечатано было всего три листа книги, а затем печатание приостановилось.» Короче, история эта вышла в свет опять таки после смерти Ломоносова… А Елизавета издала историю государства российского авторства Вольтера. Причем документы и ценную информацию для Вольтера подбирал и готовил опять Ломоносов. Потом было и открытие университета, к которому Ломоносов имел отношение весьма спорное. Достаточно прочитать книгу о Баженове. Кстати, это объясняет тот факт, почему «Ломоносов даже не был приглашен на открытие университета в Москве, состоявшееся 26 апреля 1755 года.» А еще Ломоносов двумя руками приветствовал Семилетнюю войну как отвечавшую историческим интересам России. Призвал крестить детей в теплой воде. Протестовал против неравных и насильственных браков. И славит новую императрицу Екатерину. Которая пригласила очередного иностранца и доверила ему писать историю государства российского. И открыла ему все архивы. Но вы не думайте, Шпецер продолжил дело Ломоносова. По крайней мере, он даже издал книгу о летописце Несторе. Как того желал Ломоносов. Труды Татищева так и остались в рукописном виде до 1848 года. А Шлёцер приобрел заслуженную известность трудами по изучению русских летописей. Когда о смерти Ломоносова сообщили молодому наследнику престола Павлу, тот сказал ««что о дураке жалеть, казну только разорял и ничего не сделал». По-видимому, так же судили при дворе его матери, «просвещенной» Екатерины.» А все бумаги Ломоносова пропали. И только большевики, спустя много лет, оживили славу Михайло Ломоносова. Круг замкнулся. Тот, кто уверовал в то, что Ломоносов смог сделать все вышеуказанное, уверует и в то, что любой чернорабочий, или кухарка смогут управлять государством. Аминь!