В последнее время меня как-то настигают книги определенного жанра. Не сказать, чтобы я их уж очень сознательно выбирала, они приходят сами. Вот, кажется, совсем недавно прочитала «Сатанинское танго» Л. Краснахоркаи, а до него - «Перевод показаний» Дж. Келмана, и вот теперь - «Зона Синистра»: заидеологизированный, запуганный, затерроризированный мини-«Бермудский треугольник» где-то в горах между Румынией, Украиной и Венгрией, закрытая местность, в которой оказываются, скрываются, исчезают люди, из которых диктатуре не удается вырубить новых Буратин, готовых, не щадя живота своего, с песней шагать по жизни из нищего настоящего в счастливое «Никогде».
Все они – со своими необычными особенностями (у кого-то светятся в темноте глаза, кто-то созерцает единорогов, кто-то воскресает из мертвых, хотя, может, все это из-за чрезмерного пристрастия к денатурату, который здесь практически заменяет еду), но всех роднит одно - все пребывают в состояниях предельной маргинальности. В этой глухой затерянной местности никто по сути не знает общего языка коммуникации, все говорят на смеси нескольких языков, а официального языка нет как нет, да и говорить особенно не о чем и нельзя. В зоне Синистра и Добрин-Сити нарушаются привычные причинно-следственные связи, отсутствует некая логика повседневности: у тебя могут отобрать и дать новое имя; тебя могут выдворить, поскольку начальство решило, что ты здесь больше не существуешь; если надо, тебе придумают должность и дадут работу; тебе за особые заслуги даже разрешат выбрать себе женщину из чужих жен. И наоборот: необычное воспринимается как повседневное. Да и вообще, продираясь сквозь фрагменты текста (скорее, маленькие новеллы), ты до конца не можешь быть уверен, что было, чего не было, что правда, а что выдумка, что придумал автор, а что додумал ты сам.
Эта поэтика тотального абсурда напоминает Кафку, Стругацких и Маркеса одновременно: гротеск происходящего хаоса, глупо и жестоко контролируемая властью беспорядочность жизни запуганного населения, страх и безнадежность существования людей сливаются в вялотекущую и какую-то даже первобытную покорность всему и вся. Текст читается с неизбывной внутренней тоской и разрушительной экзистенциальной печалью, оставляя после себя тяжелое протестно-бессильное послевкусие. Тем не менее есть смысл прочитать, особенно тем, кто ощущает в себе то, что сегодня эвфемистически именуют ностальгией без памяти.
22 понравилось
