Clair de femme

Мужчины, женщины, государства - все мы настолько заболели независимостью, что даже независимыми не стали, мы стали просто больными.

Я не говорю, что нельзя жить без любви: можно, это-то и есть самое отвратительное.

У нее в жизни было столько горя, что теперь ей остается лишь быть счастливой.

После того, как все обращается в прах, наступает момент изначальной цельности.

«Мы всегда все преувеличиваем. Говорим, что все кончено. Слушаем заунывные мелодии индейской флейты. Живем одни, чтобы доказать - прежде всего себе, - что получится. И все же смотрим на первого встречного так, как будто все еще можно начать сначала.»

Но мужчина, свободный от женщины, и женщина, свободная от мужчины, они дуют каждый в свою сторону до тех пор, пока их половина не раздуется, загромождая собой все. Несчастье знает свое дело: независимость, независимость! Мужчины, женщины, страны все мы настолько заразились независимостью, что не стали независимыми, мы стали заразными.

Быть вместе порой это кажется таким сложным делом, даже мучительным, все не клеится, протекает. И в один прекрасный день смотришь а ее и нет, пары то

То, что было у нас общего, принадлежало другим, но объединяло нас на время этого бунта, этого краткого сражения, этого неприятия несчастья. Это было не между нами. Но между нами и несчастьем. Нежелание ложиться под колеса, так, что ли.

Нам предстояло пересечь эту пустыню, где сброшенная одежда, каждая вещь, что падает на пол, разъединяет, удаляет, ожесточает, где взгляды избегают друг друга, боясь заметить наготу не только тела, где тишина собирает свои камни. Два заблудившихся существа, которые поддерживают друг друга в своем одиночестве, и жизнь терпеливо выжидает, когда это кончится. Отчаявшаяся нежность, которая, в сущности, только потребность в нежности.

...Я не хочу быть игрушкой, которую разбирают на части, Мишель. Не хочу опускаться до этого. Всегда наступает такой момент, когда вопрос собственного достоинства встает ребром.

Мы постоянно видим людей, которые ненавидят всех тех, с кем им не посчастливилось встретиться, это ещё называется дружбой между народами.

Ромен Гари. Свет женщины. М.: Астрель, 2010. С. 47

Думай­те что угод­но об "Орес­тее" и гре­чес­кой тра­ге­дии в целом, но для меня зна­чи­мым явля­ет­ся преж­де всего то, что они играли под откры­тым небом, чтобы кто-то там, навер­ху, надор­вал­ся от смеха.

Давным-давно известно, как образуются безжизненные миры, от какого леденящего душу отсутствия женских губ.

Люди почему-то забывают, что их жизнь, то, что с ними происходит, - бессмертно.

Смысл жизни имеет вкус поцелуя.

Признаёмся мы в этом или нет, но мы всегда рассчитываем, что кто-то придет на помощь...

Я не говорю, что нельзя жить без любви: можно, это-то и есть самое отвратительное. Органы продолжают функционировать самостоятельно, как часы, и такая видимость жизни может длиться очень долго, до тех пор, пока механизм не сломается и труп не окажется там, где ему и место.

Смрт по-сербски, смерть по-русски, смьерчь по-польски... Есть в этом что-то змеиное... У нас, на Западе, совсем другие звукосочетания, более благородные, что ли: la mort, la muerte, Tod... Но смрт... Будто какая-то мерзкая тварь ползет по ноге... опасней, чем самый ядовитый скорпион. И вообще, на мой взгляд, люди относятся к смерти чересчур почтительно.

Я лгал, и это тоже был своеобразный способ просить подаяния.

Нас связывает невозможность, мы могли бы ее разделить.

Я люблю одного человека, которого разлюбила, и с тех пор пытаюсь любить еще сильнее...