Love Me Never

Он страстно целует её, так страстно, что я практически смущаюсь, наблюдая за ними. Когда они отрываются друг от друга, она задыхается, а Джек, усмехаясь, шагает ко мне. Он хватает меня за локоть и тащит в другую сторону.
– Меня ты также целовал? – спрашиваю я, почти спотыкаясь, пока он силой тащит меня. – Ни хрена себе! Это чертовски смущает. Неудивительно, что все в школе говорят об этом неделями. Ни хрена себе!

Кладу руку на живот, чтобы успокоить его, и посылаю ему уведомление:

«Ты можешь дождаться, когда мы останемся одни, чтобы переварить буррито?
Спасибо, Люблю, Вышестоящее Руководство».

Мой живот отвечает мне мятежным бульканьем.

– Он такой горячий, – вздыхает Кайла. – У него хорошая фотография даже на удостоверении.
– Это определенно знак того, что он пришелец. Или пластический хирург. Возможно и то и другое.
– Посмотри на возраст!
Я вглядываюсь в дату, напечатанную на удостоверении, и хмурюсь. 20 марта 1989 года. Он не может быть настолько старше.
– Это не его дата рождения, – настаивает Кайла. – Его день рождения 9 января 1994 года.
Я долго многозначительно смотрю на нее, и она краснеет.

Я буду держать это в себе.
Я могу делать это очень долго.
Потому что я сильная. Потому что я – Айсис Блейк, может, я и не привлекательная, и не очаровательная, но зато очень, очень сильная.

Быть привлекательной не для меня, и я была дурой, что тестировала логические факты и практические границы. Есть правила. И правило номер один: не пытайся быть тем, кем ты не являешься. Я такая, какая есть, неважно насколько уродлива, а пытаться быть привлекательней – глупо, пустая трата энергии. Никогда больше так не сделаю, неважно, насколько сильно буду этого хотеть. Это того не стоит. Я всегда буду уродиной. И я с этим смирилась. Я заключила с собой перемирие.

Я не милая. Громкая, конечно. Грубая, да. Не милая. Никогда не была и не буду.

1. Напиться.

• Напиться еще больше.
• Попытаться не наблевать на кого-то симпатичного.
• Попытаться закадрить симпатягу, на которого ты пытаешься не наблевать.

– Я бы оскорбилась, если бы не пять кубических тонн уверенности в себе.

– Я вцепляюсь в ручки кресла. Эванс улыбается. – Иногда мы не можем делать то, что действительно хотим. Иногда мы ждем кого-то, кто сделает это для нас. Но, ты не можешь всегда только ждать, Айсис. Ты сама должна выбрать свой путь. Но, в то же время, я должен был вмешаться.

Я рассердила его. Очень сильно. Он как… паразит. Огромный жирный клещ, который надолго застрял подмышкой и выпил так много крови, что превратился в Годзиллу. Вот как Хантер рассердился.

– Иди сюда! Присядь рядом со мной. Это отличная скамейка. Очень хорошая и приятная для задницы.

– Ты пьяна.

– Да, а ты урод, я жалуюсь на это?! Нет! Потому что я не жалуюсь на вещи, которые не могу изменить. Это называется интеллект.

Я в первый раз увидела его действительно возмущенным. До этого было только много холодного сарказма и каменных взглядов. Но в этот раз я забралась ему под кожу. Я, Айсис Блейк, забралась под его заледеневшую кожу. Всю дорогу к машине и на вечеринку я ору триумфальную песню Кэти Перри. Мне даже не нравится Кэти Перри. Но моя победа так сладка, что даже бессмысленная поп-музыка звучит, как военные трубы римских гладиаторов, в любом случае, я всё равно кричу вместе с ними!

– Торопись. Ты ведь не хочешь опоздать.

– Но я хочу! Это заставит всех думать, что я невероятно важная и занятая!

У Джека Хантера есть больная девушка и нет отца, но он всё еще придурок. Мы всё еще воюем. И он всё равно заплатит.

– Бедная девочка, – смеется он, пощипывая перегородку носа, как будто у него болит голова. – Ты бедная, наивная маленькая девочка. Хвастаешься, какая ты умная и как отличаешься от них. Но в конце дня ты такая же незаметная, как и остальные девушки.

Неестественная улыбка. Всегда немного наигранная. Улыбка не станет настоящей, пока маме не станет лучше.

моя благодарность к ней подавлена стыдом.

– Ты привлекательная.

– Но также милая! И умная! Ну, может не во Всемирной Истории, но кто заботится о глупых эпидемиях? У нас сейчас есть вакцина!

– Эйвери всё еще злится на тебя, за то, что ты уехала с вечеринки? – спрашиваю я.

– Ох, нет. Я имею в виду, Эйвери никогда не злится, знаешь? Она просто не разговаривает с тобой. Или не смотрит на тебя. Или не признает твоего существования.

– Ах, да. Очень благоразумно.

– Возьми. Окажи ему честь, вернув кошелек обратно. Возможно, он волнуется из-за потери – это шанс для тебя склонить чашу весов в свою сторону. Даже если весы сделаны из ненависти к женщинам и костей маленьких детей.