Цитаты из книги What We See When We Read

Достоверность — не только ложный идол, но и недостижимая цель.

Если литературное произведение экранизировано, фильм мощно подавляет наше восприятие текста…

Получается, мы путаем внешность героя с тем, каков — предположительно — этот герой. То есть мы, читатели, возвращаемся к френологии. Экстраполируем душевные качества на внешность.

Карта вымышленной территории, как и территории, реально существующей, выполняет прикладную функцию. Карта, которая поможет нам попасть на свадебную вечеринку, — это ведь не картинка (она не покажет, какой будет вечеринка), а скорее набор ориентиров. И воображаемая карта дома Рэмзи тоже — она лишь направляет движение его обитателей.

Наверное, подробные описания, как и красочные описания, вводят в заблуждение. Кажется, что через них нам сообщают нечто особенное и важное (о персонаже, месте действия, даже о мире в общем), но удовольствие, которое доставляет нам такое описание, пожалуй, обратно пропорционально его наглядности.

Вот так постепенно мы визуализируем персонажа. Сначала думаем “он такой-то”, а потом, страниц через пятьдесят — гляди-ка! — оказывается, что тот, кого мы определили на место нашего героя, ни капли на него не похож. И мы подгоняем образ.

В процессе повествования персонаж раскрывается, а меняется ли ваше представление об облике героя (внешнем) в результате его внутреннего развития?

Бывает, что физические характеристики героев выполняют декоративную функцию, однако черты их внешности могут нести и смысловую нагрузку.

Внешний облик литературных героев расплывчат — он намечен лишь несколькими штрихами, да и те, похоже, совсем не важны, вернее, важны постольку, поскольку помогают уточнить значение персонажа. Можно сказать, автор не описывает персонажей, а очерчивает. Штрихи к портрету героя помогут нам обрисовать его контур, но представить полноценный образ человека — едва ли*.

Разница между остаточными образами вашей матери и литературного персонажа, которого вы любите, в том, что чем больше вы концентрируетесь, тем более отчетливо, вероятно, видите маму. Героиня же так просто не покажется. (Чем внимательнее всматриваешься, тем дальше она отодвигается.)

Говоря о том, какие чувства испытали во время чтения, на самом деле мы описываем воспоминания о том, как читали. И эти воспоминания — ложные.

Вспоминая, как читали книгу, мы не помним, что мало-помалу и непрерывно занимались такой подгонкой. Повторю: мы вспоминаем книгу так же, как художественный фильм.

Итак, осмысление текста формируется по ходу рассказа, однако я заметил следующее: это не означает, что по мере продвижения в финалу моя фантазия работает интенсивнее. Последние страницы книги не самые "зрелещные", скорее они более наполнены смыслом.

Герои лишь обозначены. А недосказанность делает повествование полнее.

Что делает литературный герой и как именно он это делает, для нас важнее тех (заведомо) скудных сведений о нем, которые сообщает автор.

Есть такая история — “Чтение”. Мы все ее знаем. Это история изображений и воображения.

Дело не в том, что повествование непременно рассказывает нам о мире нечто достоверное (хотя может), скорее процесс чтения переживается как схожий и схож с работой самого сознания: здесь и несовершенство, и пристрастность, и расплывчатость, и сотворчество…