Чемодан

Этот рассказ похож на легкую, почти невесомую прогулку по обыденности, за которой прячется неизбежное признание себя таким, какой ты есть. Довлатов показывает человека, который с ленивой тоской скользит по поверхности жизни, будто намеренно не решаясь нырнуть глубже. Его герой не устраивает бунтов, не стремится в иное измерение осознанности. Он просто живёт — тихо, вяло, почти не оставляя следов.

Для меня здесь речь о том, как мучительно хочется хотя бы захотеть быть лучше, но не хватает даже сил на это желание. Герой как будто наблюдает за собой издалека, с иронией и тихим согласием: да, вот такой я, и сдвинуть мне с места свою привычную лень не выйдет. Это не гордыня и не порок, а скорее что-то вроде дождя за окном — он просто идёт, и его не отменить. Мы все, может быть, в глубине души не против перемен — стать внимательнее, чутче, действеннее. Но потом... потом мы остаёмся в халате с пятнами, лишь бы не напрягаться лишний раз.

Довлатов выстраивает рассказ на крошечных деталях. Вот штаны с двумя ногами в одной штанине — детский эпизод, который герой тащит за собой всю жизнь, как символ своей уступчивости и нелюбви к хлопотам. Или его ленивое: «почему ты сама не купила раскладушку?» — вроде звучит смешно, но в этой фразе есть укол. Каждый диалог у Довлатова точен до интонации, а ирония острая, как карандаш, только что вынутый из точилки. Читаешь и вроде улыбаешься, но за этой улыбкой всегда стоит тень.

И финал их прогулки по Фонтанке — тоже без громких жестов. Взаимные обязательства двух людей, на первый взгляд, ничего не значат, но именно в этой «ничтожности» и прячется их сила. Двадцать лет вместе — через лень, через обыденное, через юморески, которые один назвал «гoвнoм», а другой увидел в них настоящее.

Этот рассказ не о победе над собой. Скорее, о тихом согласии жить без лишних ожиданий — без иллюзии, что жизнь обязана сверкать, а отношения должны быть необыкновенными.

Если после прочтения "Чемодана", от которого я тоже получила огромное удовольствие, я подумала, что мне просто попалась очень удачная книга под настроение, то после "Наших" я окончательно убедилась, что Довлатов мой писатель, и я готова читать все, что вышло из под его пера. А ещё я поняла, что если бы меня спросили, на какого писателя я бы хотела ориентироваться, я бы назвала Довлатова. При лаконичности его текстов, он умеет писать так, что в одном предложении умещается целая жизнь. Во взгляде на один предмет, возникает куча ассоциаций, впечатлений и параллелей. Но самое близкое для меня - это восприятие реальности. По-довлатовски - это значит видеть всю неприглядность окружающего мира, но смотреть на него с иронией, юмором и удивлением. Это мои личные ощущения после прочтения двух его произведений - "Наши" и "Чемодан". Возможно в других книгах Довлатов другой, и мне еще предстоит это выяснить.

"Наши" - это своеобразная автобиография, в которой автор рассказывает о своих родителях, бабушках и дедушках, дядьках и тетках, о жене, дочке и собаке. И надо сказать, что именно последняя у Довлатова самый любимый член семьи. Обо всех своих героях автор рассказывает с юмором, каждому персонажу удивляется, всех пытается понять, обратив суть человека в текст. Но иногда и это не помогает ему постичь людей, например свою жену он так и не смог понять. В тексте нет обид, обвинений, выражения каких-то претензий. Вы словно попадаете в аквариум с новыми рыбками, которых никогда прежде не видели, вы и сами рыбка и пытаетесь разобраться что здесь и как - и все это невероятно интересно, пусть иногда и сложно, пусть иногда вас травят или вы сами травите себя ядом (в конкретном случае алкоголем), и вы в своем процессе изучения жизни аквариума замираете, но потом вновь возвращаетесь с новыми силами и интересом. Довлатов показывает людей такими, какими воспринимает их ОН, и его восприятие мне очень импонирует, хотя можно конечно доколупаться до автора как человека, тыкнуть пальцем в его ошибки в отношениях с людьми, но естественно делать этого не хочется, да и не имеет смысла. Довлатов - он не для этого. Он для созерцания жизни, людей, историй, предметов.

Обязательно продолжу знакомство с творчеством Довлатова, благо в моём сборнике есть ещё несколько непрочитанных произведений.

Холод заползает под кожу, замораживая не только тело, но и мысли. Внутри остается хрупкое ощущение одиночества и тоски. Этот рассказ Довлатова — как тот ботинок, что прилетел ему в лицо. Но не от злого хулигана, а от самой жизни.

Символом всего становится лыжная шапка. Уродливая, чужая, но теплая. В ней весь герой: вроде и не слишком заботится о том, как выглядит, но глубоко внутри понимает — выглядит он ровно так, как и чувствует себя. Беспомощным, нелепым, неуместным.

А вокруг — траур, но не по Раисе, совершившей сaмoубийствo, а по собственным израненным принципам. В редакции царит тяжелая тишина, но коллеги — все эти драматические Воробьевы и романтические Делюкины — говорят не о том, как она жила, а о том, как ее смерть затронула их эго. Кто-то вспоминает «сложные отношения», кто-то — грех сaмoубийствa. Все говорят о себе.

Раиса ушла, потому что жизнь ее гнала в угол, а все молчали. Травили, терпели, но не видели в ней человека. Она — фон для чужих драм. Даже смерть ее — лишь повод поговорить о личных комплексах и принципах. Но в этом — вся суть: за фасадом слов и жестов прячется равнодушие.

Довлатов, как всегда, говорит о себе, но через себя показывает нас. Лицемерие — это тот снег, что засыпал весь рассказ. Красивый, голубоватый, но холодный до дрожи. Всем на тебя плевать, и это равнодушие окружающих превращает любое действие в неудачное усилие.

Герой никогда не покинет этот круг: он снова и снова оказывается на обледенелой земле — стоит лишь захотеть сыграть роль спасителя. Потом в лицо прилетает ботинок — за попытку видеть в небе что-то большее, чем просто небо. Здесь каждый момент — напоминание: не строй иллюзий, не надейся, не мечтай. Ты не герой. Ты — человек в лыжной шапке, беспомощный, нелепый и неуместный.

Этот рассказ — как тот морозный воздух. Пронизывающий, режущий, оставляющий в душе ощущение чего-то тревожного. Ты читаешь, чувствуешь тихую грусть, а потом, глядя в зеркало, видишь там лыжную шапку и понимаешь, что тоска эта — о тебе самом.