Заповедник

Черт с ними, думаю. Обхватил стакан двумя руками, выпил. Потом с шуршанием развернул конфету. Стало немного легче. Зарождался обманчивый душевный подъем.

«Прощай, город ангелов. (Хотя ангелов я здесь что-то не приметил.)»

«Вдруг Большаков сказал:
— Почему бы ей не сесть в тюрьму?! Все сидят, а она чем же лучше других?! Оттянула бы годика три-четыре. Вызвала бы повышенный международный резонанс.
Все закричали:
— Но ведь она больная и старая женщина!
Большаков объяснил:
— Вот и прекрасно. Если она умрет в тюрьме, резонанс будет еще сильнее.»

«А однажды чуть не заплакал, когда Тася едва шевельнула губами, но мне удалось расслышать:
— Я так счастлива…»

«Я протянул руку, назвал свое имя. Она сказала: «Тася».
И тотчас же выстрелила знаменитая ленинградская пушка. Как будто прозвучал невидимый восклицательный знак. Или заработал таинственный хронометр.
Так началась моя погибель»

Сказать бы честно: " Мне это не подходит..". Но очевидно, я все-таки интеллигент.

...Мне город протянул
ладони площадей,
желтеет над бульварами листва...
Как много я хотел сказать тебе,
но кто подскажет лучшие слова?!..

Я промолчал. Но мысленно поджег ее обесцвеченные гидропиритом кудри.

Она поражала меня неизменной готовностью к любви, беседе, развлечениям. А также – полным отсутствием какой-либо инициативы в этом смысле…

Вдруг у меня болезненно сжалось горло. Впервые я был частью моей особенной, небывалой страны. Я целиком состоял из жестокости, голода, памяти, злобы... От слез я на минуту потерял зрение. Не думаю, чтобы кто-то это заметил...

И снова я целый вечер думал о Тасе. Я утешал себя мыслью: "Должна же она готовиться у зачетам. И потом - не могут люди видеться ежедневно..." При этом я был совершенно уверен, что видеться люди должны ежедневно, а к зачетам готовиться не обязательно.

Я понимаю, что все мои рассуждения достаточно тривиальны. Недаром Вайль
и Генис прозвали меня "Трубадуром отточенной банальности". Я не обижаюсь.
Ведь прописные истины сейчас необычайно дефицитны.
Моя сознательная жизнь была дорогой к вершинам банальности. Ценой
огромных жертв я понял то, что мне внушали с детства. Но теперь эти
прописные истины стали частью моего личного опыта.

Он был чужим для всех. Для зеков, солдат, офицеров и вольных лагерных
работяг. Даже караульные псы считали его чужим.

Как ни странно, я ощущал что-то вроде любви.
Казалось бы – откуда?! Из какого сора?! Из каких глубин убогой, хамской жизни?! На какой истощенной, скудной почве вырастают эти тропические цветы?! Под лучами какого солнца?!
Какие-то захламленные мастерские, вульгарно одетые барышни… Гитара, водка, жалкое фрондерство… И вдруг – о, Господи! – любовь…

Твои безобразия достигали курьезов. Помнишь , ты вернулся около четырех часов ночи и стал расшнуровывать ботинки. Жена проснулась и застонала:-Господи , куда в такую рань?

• Действительно , рановато , рановато , - пробормотал ты. А потом быстро разделся и лег...Да что уж тут говорить.

Прошлогодний календарь не годится сегодня.

Союз, лишенный обязательств. В чем и состоит залог его долговечности… Но где же любовь? Где ревность и бессонница? Где половодье чувств? Где неотправленные письма с расплывшимися чернилами? Где обморок при виде крошечной ступни? Где купидоны, амуры и прочие статисты этого захватывающего шоу? Где, наконец, букет цветов за рубль тридцать?!..

Все толстые женщины – лгуньи. В особенности, если полнота сопровождается малым бюстом…

Им важно ощущение - я здесь был. Необходимо поставить галочку в созании. Раписаться в книге духовности.

Я обнаружил поразительное сходство между лагерем и волей. Между заключенными и надзирателями. Между домушниками-рецидивистами и контролерами производственной зоны. Между зеками-нарядчиками и чинами лагерной администрации.

По обе стороны запретки расстилался единый и бездушный мир.