Цитаты из книги Мистики и маги Тибета

Поступление в гомпа не дает никаких прав на то, чтобы свободно получить там жилье. Каждый монах должен сам построить его или выкупить у прежнего владельца, если не наследует от родственника или своего учителя. Бедные монахи снимают комнату или две в доме у своих более состоятельных коллег. Студентам, ученым или старым трапа предоставляется бесплатное жилье в доме богатых лам. Самые бедные – те, кто нуждается, кроме крыши над головой, еще и в еде, – нанимаются на службу к более зажиточном членам монастыря. Условия службы зависят от способностей: одни становятся экономами, другие – поварами, третьи работают на конюшнях. Те, кому повезет сделаться управляющими у тулку, сами часто становятся важными и богатыми персонами.Ученые монахи из бедных семей зарабатывают на жизнь как учителя; художники, если обладают даром писать картины на религиозные темы, – как домашние священники у богатых лам или мирян или время от времени отправляя религиозные обряды для своих домовладельцев. Источниками дохода, кроме различных профессий, служат предсказания судьбы, астрология и написание гороскопов.

Кроме того, абсолютная реинкарнация, как ее понимают в Индии (и вероятно, только в Индии) не совершенно чуждый идеал для тибетцев, они отдают дань ее возвышенности. Истории о молодых людях из хороших семей, которые покинули свои дома и стали жить жизнью религиозных аскетов (особенно история о Сиддхартхе Гаутаме – Будде, оставившем свое поместье и титул принца), пользуются глубоким уважением и вызывают восхищение. Но эти истории относятся к фактам, имевшим место в давно прошедшие времена, их всопринимают как события, относящиеся к другому миру, не связанному ничем с их богатыми и почтенными ламами. Человек может быть посвящен в сан на любой ступени религиозного ордена, даже если не становится членом монастыря, хотя такое случается редко и только если кандидат в том возрасте, когда знает, что делает, и намеревается жить отшельником.

Полная духовная свобода ламаистского монаха соответствует почти в равной степени свободе материальной. Обитатели монастыря не живут коммуной, у каждого есть собственный дом или квартира, в зависимости от того, что он может себе позволить. Бедность не считается добродетелью, как у ранних буддийских монахов. Надо сказать даже, что лама, добровольно практикующий нищенство, не приобретет за это никакого особого уважения – скорее наоборот; только отшельники могут позволить себе такую «эксцентричность».

Относительно ритуальных церемоний: все они носят магический характер и тоже проводятся с целью, в которой духовные лица не заинтересованы, – есть даже поверье, что эти церемонии нельзя проводить ради себя самих; ради собственных нужд; самые искусные гьюд па вынуждены звать для этого коллег. Магия в личных целях, медитация и тренировки связаны с духовной жизнью и выполняются монахами в собственном жилище. Никто, кроме учителя, которого монах себе избрал, не имеет права вмешиваться в такие дела. Никто не имеет также права спрашивать у ламы отчета о его взглядах: он верит в любое учение, которое ему представляется истинным, или даже ни во что не верит, – это касается только его самого.

Что касается обета безбрачия, все монахи секты Гелугпа, как фамильярно называют секту «Желтых шапок», дают такой обет. Но в разных сектах «Красных шапок» обет безбрачия дают только полностью посвященные в сан монахи, которых называют гелонгс. Женатые лама и трапа владеют за пределами гомпа своими домами, где живут их семьи. Имеют они жилища и в своих уважаемых монастырях – там останавливаются время от времени, особенно во время религиозных праздников или когда удаляются от дел в период религиозных занятий или медитаций. Женам запрещены интимные отношения с мужьями в пределах монастырей.

Наш столь вольно себя ведущий попутчик оказался еще и очень вспыльчивым. На следующий день он затеял ссору с китайским полицейским; солдаты с соседнего поста ввалились в гостиницу с оружием в руках. Лама позвал своих слуг – те тоже явились с оружием. Хозяин гостиницы встал на колени передо мной – просил вмешаться.
С помощью китайского торговца, одного из нашей путешествующей братии – он знал тибетский и служил мне переводчиком, – удалось убедить солдат: обращать внимание на глупые выходки варвара из глухомани ниже их достоинства.
После них – ламу: человеку его положения не к лицу уступать простым солдатам. Итак, мир восстановлен.

В Шигадзе я познакомилась с учителями таши– ламы – преподавателем светских наук и учителем, посвятившим его в мистические учения. Встретилась также с созерцательным мистиком, духовным наставником таши-ламы, высоко ценимым и уважаемым, – если верить историям, что о нем рассказывают, он окончил жизнь совершенно чудесным образом[33]. Там, в Шигадзе, как раз заканчивали строительство храма, который таши-лама собирался посвятить будущему Будде Майтрейе, властителю бесконечной страсти. Огромную статую поставили в зале с галереями, позволявшими верующим обходить ее вокруг на первом этаже, на уровне ступней, и постепенно подниматься по галереям на второй, третий и четвертый этаж, сначала до пояса, потом до плеч и до головы. Двадцать ожерелий из драгоценных камней, уложенных в громадный узор, украшали гигантского Майтрейю. Ожерелья изготовили из драгоценностей, пожертвованных дамами из высшей знати Цанга во главе с матерью таши-ламы, которая добавила к приношениям все свои драгоценности.

Увеличение моего жилища вовсе не означало, что я получила возможность сибаритствовать. Мне с большим трудом удавалось находить воду и топливо и приносить их в свою пещеру. Йонгден, только что окончивший школу, оказался не более искушен в таком виде работ, чем я. Без слуг нам бы не справиться, а потому не обойтись без запасов продуктов и хранилища для них – ведь впереди долгая зима, а нам предстоит жить совершенно изолированно. Теперь те трудности кажутся мне мелочами, но тогда я дебютировала в роли отшельницы, а мой сын еще не начал готовить себя к исследовательской работе. Прошло много дней; наступила зима, расстелив по всей стране безукоризненно чистый снег, завалив долины, ведущие к подножиям гор. Гомчен заперся в уединении. Я сделала то же самое. Ежедневно раз в день мне ставили еду перед входом в хижину; мальчик, который приносил ее и уносил пустую посуду, оставлял все в полном безмолвии, не дожидаясь моего появления. Моя жизнь напоминала мне жизнь картузианцев, с одним исключением: они посещали религиозные службы. В поисках пищи к нам забрел медведь и, преодолев первое удивление и неповиновение, привык приходить и ждать, когда ему дадут хлеба и другой снеди, – все это мы ему бросали. Наконец, к началу апреля один из мальчиков заметил черные пятна на поляне под нами и закричал: «Человек!» – так первые мореплаватели кричали: «Земля!» Наша блокада кончилась: принесли письма, написанные в Европе пять месяцев назад.

Немногим западным путешественникам удавалось погостить в ламаистских монастырях – только Ксомо де Коросу да преподобным отцам Хуку и Габе из Франции, но никто еще не жил рядом с гомченом, а о них, гомченах, рассказывают множество удивительных историй. Такова достаточно веская причина, заставившая меня поселиться по соседству с этим гомченом. К тому же и мое непреодолимое желание самой попробовать пожить созерцательной жизнью – на ламаистский манер. Однако моего желания мало, нужно получить согласие ламы. Не дай он его – и нет никакой возможности поселиться рядом с его уединенным жилищем. Скрылся бы он в своем убежище, и видела бы я только каменную стену, за которой «что-то происходит».
Разумеется, я выразила свое уважение ламе в соответствии с восточными обычаями: просила его наставить меня в учении, которое он исповедует. Он отрицал обширность своих познаний и сказал, что для меня мало пользы оставаться в этом негостеприимном месте и слушать невежественного человека, если я имею возможность вести длительные беседы с учеными ламами где-либо еще.

Хотя моя штаб-квартира в Поданге, я не совсем отказалась от поездок в Сикким. Так случилось, что я встретила двух гомченов из Восточного Тибета, которые недавно переехали жить в Гималаи. Один поселился в Сакионге, и по этой причине я назову его гомченом из Сакионга. В Тибете обращение по имени считается невежливым: ко всем, кто занимает положение чуть выше самого низкого, обращаются с прибавлением какого-нибудь титула. Сакионг-гомчен по-своему очень колоритный и открытый человек. Часто посещал кладбища и месяцами сидел дома, практикуясь в совершении магических ритуалов. Как и его коллега из Лачена, не носил обязательной для монахов одежды и волосы не подстригал коротко, а носил обернутыми вокруг головы, на манер индийских йогов. На Тибете всех, кроме мирян, кто носит длинные волосы, относят к аскетам или отшельникам, называемым налъорпа; считается, что они ищут спасения с помощью мистического «Краткого Пути»[22].

Семьи, которые могут это себе позволить, приглашают монахов, которые проводят погребальные службы каждый день в течение шести недель после похорон. После этого делают «куклу» из одежды умершего, укрепляемой с помощью небольших палок; листком бумаги заменяют лицо. Иногда делается набросок лица умершего, но часто берется готовое, отпечатанное в монастыре изображение; оно бывает двух видов: лицо мужчины и лицо женщины. Имя ушедшего в иной мир пишется под портретом или под напечатанным рисунком. Существует еще одна, последняя религиозная церемония, в заключение которой проводящий ее лама сжигает бумажку или картинку, заменяющую лицо умершего. Одежду с «куклы» отдают ламе как часть оплаты. После этого символического сожжения связь, которая еще оставалась между умершим и этим миром, считается окончательно разорванной.

Тибетцы, как и египтяне, верят в «двойников». В течение жизни в нормальном состоянии этот «двойник» тесно соединен с материальным телом. Тем не менее определенные обстоятельства могут вызвать их разделение. Тогда «двойник» покидает материальное тело и показывается в разных местах или становится невидимым и странствует по миру. Такое отделение «двойника» происходит у некоторых людей помимо их воли, но тибетцы считают, что у тех, кто специально тренировал себя, оно может происходить намеренно. Разделение это, однако, не полное, так как между двумя формами существует соединение. Связующее звено остается какое-то время и после смерти. Разрушение тела обычно, но не всегда приводит в конце концов к разрушению «двойника»; в некоторых случаях он переживает своего компаньона.

Во-первых, ламаисты больше других подчеркивают важность ловкости, свойственной некоторым буддийским сектам, проповедующим махаяну. «Кто знает, как вести себя в обществе, тот даже в аду устроится с удобствами» – такова популярная на Тибете поговорка; лучше любых определений или описаний она объясняет все то, что ламы называют таб, то есть «метод». Итак, если большая часть последователей буддизма верят – судьба умершего математически зависит от его моральных качеств, ламаисты заявляют, что им известны совершенные «методы», способные видоизменить «послежизненную» судьбу в лучшую сторону. Другими словами, умерший может обеспечить себе наиболее приемлемые условия своего последующего рождения. «Наиболее приемлемые» – потому что, несмотря на умение применять эти методы, прошлые деяния имеют силу перевесить это умение. Более того, эта сила часто настолько велика, что все напряжение умершего или призванного заботиться о его благоденствии посвященного не в состоянии остановить «дух» от падения – нежелательного последующего рождения. Несколько позже мы это проиллюстрируем. Исходя из того, что «метод» и «знание» – понятия главные, ламаисты считают, что, изучив искусство правильной жизни, можно научиться искусству правильной смерти и благоденствия в других мирах.

Хотя Давасандупа восхищало поведение святого ламы, такие моральные вершины не для него – он скромно признавал это. Пьянство, недостаток часто встречаемый среди деревенских жителей, стало проклятием всей его жизни; оно усиливало природную вспыльчивость и однажды чуть не привело его на путь убийства. Имея некоторое влияние на него, пока жила в Гангтоке, я убедила его дать обещание совершенно отказаться от употребления любых ферментированных напитков, которые распространены среди всех буддистов. Но это оказалось выше его сил – противостоять окружению, где господствовал прочно сложившийся взгляд, что пить и оставлять разум на дне чаши есть праведное деяние для любого истинного последователя Падмасамбхавы[11].

Первая половина моего пребывания в Сиккиме была отдана посещениям монастырей, разбросанных по лесам. Меня восхищало их живописное расположение, – обычно их строили у подножия гор. Мне нравилось воображать эти сельские жилища, населять их мыслителями, свободными от мирского тщеславия и треволнений, проводящими свои дни в покое и глубокой медитации. Но оказалось, монастыри не совсем такие, какими я их себе представляла. Монахи Сиккима большей частью неграмотны и не особенно стремятся к просвещению, даже в области буддизма, который исповедуют; к тому же они не имеют необходимого для учения свободного времени. Гомпа Сиккима большей частью бедны, если у них и есть какой-то доход, то очень небольшой и совсем нет богатых покровителей. Их трапа (студенты) вынуждены зарабатывать себе на жизнь.

– А вы, – задала я еще один вопрос, – совершенно свободны от всех видов самолюбования?
Он громко захохотал.
– Кто хочет выбраться, еще больше завязнет. Я просто купаюсь в этом чувстве, как свинья в грязи. Но я перерабатываю его и превращаю в золотую пыль, в ручей чистой воды. Создавать звезды из собачьего дерьма – тяжелая работа!
Мой друг явно наслаждался собственным красноречием – этакая самодемонстрация, он ощущал себя сверхчеловеком.
– Разве эти паломники не правы, ожидая получить пользу от присутствия и благословения далай-ламы? Это простые люди, не стремящиеся к знанию высшего учения…
Но тут налджорпа перебил меня:
– Благословение будет действенным, если благословляющий обладает силой, которую он способен передать другим.
– Разве Дорогому Спасителю (далай-ламе) требуются солдаты, чтобы драться с китайцами или другими врагами, будь у него такая сила? Разве не вышвырнул бы он тогда любого, кто ему ненавистен, из страны и не окружил Тибет невидимым барьером, которого никто не мог бы пересечь?
– Гуру, рожденный в лотосе[4], имел такую силу, и его благословение до сих пор доходит до тех, кто поклоняется ему, несмотря на то что он живет теперь в далекой земле Ракшасас. Я только скромный его последователь, но все же…

Накануне вечером я была свидетельницей того, как далай-лама благословлял паломников, – картина совершенно непохожая на то, как делал это папа в Риме. Глава католиков единым жестом благословляет все собравшееся множество людей, тогда как тибетцы требуют и ждут от ламы индивидуального благословения.
Форма ламаистского благословения варьируется в зависимости от ранга благословляемых. На голову наиболее уважаемых людей лама опускает обе руки; иногда – только одну руку, два пальца или даже один; наконец, есть благословение в виде простого касания головы цветной лентой, привязанной к короткой палочке. Но всегда благословение подразумевает прямой или косвенный контакт между ламой и верующим. Этот контакт, по мнению ламаистов, совершенно необходим, так как благословение человека или вещи – это не просто произнесение над ними святых божественных фраз, но главным образом внедрение в них некой благой силы, исходящей от ламы. Представление о том, насколько велик авторитет далай-ламы, я получила, увидев, как много людей приезжают в Калимпонг, чтобы он к ним прикоснулся. Прежде чем подойти к нему, нужно выстоять несколько часов в очереди; я заметила, что к процессии присоединяются не только ламаисты, но и многие из непальских и бенгальских сект индуизма.

Британские войска, проникшие на запретные территории и занявшие, несмотря на колдовство самых известных магов, столицу далай-ламы, вероятно, заставили его понять, что иностранные варвары все же обладали некоторой силой, во всяком случае с материальной точки зрения. Новации, которые он заметил во время своего путешествия по Индии, наверное, убедили его и в том, что они способны покорять и использовать материальные элементы природы. Но убеждение, что белая раса умственно отсталая, осталось незыблемым, – в этом он только разделял мнение всех азиатов, от Цейлона до северных окраин Монголии.
Западная женщина, знакомая с буддизмом, показалась ему явлением невероятным. Растворись я в воздухе во время беседы с ним, он, вероятно, удивился бы меньше. Реальность моего существования – вот что поразило его больше всего, и, наконец, поверив в нее, он вежливо стал расспрашивать меня о моем учителе, предполагая, что я могла изучать буддизм только с помощью азиата. Нелегко было убедить его, что тибетские тексты наиболее почитаемых книг буддизма[2] переведены на французский язык еще до моего рождения.
– Все равно, – пробормотал он в конце концов, – даже если несколько иностранцев и сумели выучить наш язык и прочитать наши священные тексты, они, несомненно, мало что поняли в них.

...знатоки психических тренировок не видят никакого чуда в том, что обывателям кажется волшебным. По их мнению, это не фокусы, а способность не вызывать у окружающих никаких чувств и ощущений. Именно благодаря этой способности чье-либо присутствие не определяется или, по крайней мере, едва заметно глазам того, перед кем оказывается этот человек, не вызывая в наблюдателе никаких ассоциаций и не отпечатываясь в его памяти. Объяснения, данные мне по этому вопросу, можно описать так. Когда кто-то идет и при этом шумит, жестикулирует, наталкиваясь на людей и на предметы, это вызывает у других множество ощущений, то есть привлекает внимание тех, кто эти ощущения испытывает, и внимание это направляется на вызвавшего их. Если, наоборот, кто-то крадется – двигается незаметно, никого не касаясь, – то вызывает очень немного ощущений; не сильных, почти не привлекающих внимания у тех, кто их испытывает, – следовательно, того, кто их вызвал, не замечают. И все же, как бы тихо и осторожно ни вел себя человек, работа его ума производит энергию, которая распространяется вокруг и улавливается посредством различных способов теми, кто соприкасается с ней. Ну а кто прекращает всю активность ума, тот не вызывает в других никаких ощущений и его не видно.