Мистики и маги Тибета

Однажды Будда, путешествуя с некоторыми из своих последователей, встретил в лесной глуши изможденного йога, жившего в одиночестве среди лесов в хижине. Учитель остановился и спросил, сколько лет уже анахорет подвизается в этом месте. – Двадцать пять лет, – ответил йог.
– Чего же вы достигли таким самоистязанием? – опять спросил Будда.
– Я могу переходить реку прямо по воде, – гордо заявил пустынник.
– Ах, бедняга, – заметил мудрец с жалостью, – неужели вы потратили на это столько времени? Ведь паромщик взял бы с вас за переправу только один обол.

Большинство людей, – сказал он мне, – едят только, чтобы насытиться, не размышляя о совершаемом ими акте и его последствиях. Этим невеждам полезно воздерживаться от животной пищи. Другие же, напротив, знают, во что превращаются элементы веществ, попадающих в их организм, когда они съедают мясо какого-нибудь животного. Они понимают, что усвоение организмом материальных элементов влечет за собой усвоение других, связанных с ними духовных элементов. Владеющий знаниями может на свой собственный страх и риск комбинировать подобные соединения, стремясь извлечь из них результаты, полезные для принесенного в жертву животного. Проблема заключается в том, увеличат ли поглощаемые человеком животные элементы его животную сущность, или же он сумеет превратить входящую в него животную субстанцию, возрождаемую в нем под видом его собственной деятельности, в умственную и духовную силу.

До сих пор мои беседы с ламами велись главным образом о философских доктринах махаянистского буддизма, составляющего сущность ламаизма. Но Сакионг-гомтшен ставил эти доктрины не очень высоко и к тому же был с ними плохо знаком. Он имел склонность к парадоксам. «Учение, — говорил он, — бесполезно: оно не даëт знания, а скорее препятствует его достижению. Тщетны наши усилия узнать что-нибудь. В действительности, мы постигаем только собственные мысли. Причины, их породившие, недоступны человеческому разуму. Мы стремимся понять эти причины, но нам удаётся уловить только наши представления о них». Хорошо ли он понимал собственные речи, или же только повторял прочитанное или услышанное от других?

Печальная мелодия струилась плавно, подобно водам глубокого потока, без прорывов, без блеска, без вспышек страсти. Она дышала неутомимой тоской, будто все страдания душ, кочующих из мира в мир с начала мироздания, изливались в ней в одной бесконечно усталой и безнадëжной жалобе.
Какой, сам, не ведающий о своем гении, музыкант услышал этот лейтмотив вселенской скорби и каким образом с подобным разношëрстным оркестром удавалось людям, явно не населённым никаким художественным чутьём, передавать его с такой раздирающей сердце убеждëнностью? Эту тайну они не смогли мне объяснить. Приходилось слушать, не мудрствуя лукаво, глядя, как занимается над головами заря или как меркнет вечернее небо.

Полное описание таинства "тшед" заняло бы здесь слишком много места: оно содержит длинные подготовительные заклинания. Произнося их, священнодействующий "попирает ногами" все виды человеческих страстей и распинает свое самолюбие. Но главная часть обряда состоит в пиршестве. Вкратце весь сценарий его можно изобразить следующим образом: священнодействующий трубит в канглинг, приглашая демонов на пир. Он воображает божество женского пола, олицетворяющее собственную его волю. Этот образ его воли устремляется из его головы, через макушку с саблей в руке. Одним быстрым взмахом она отрубает ему голову, затем, в то время как со всех сторон в ожидании лакомства и угощения слетаются стаи вампиров, она отсекает от тела руки и ноги, сдирает с туловища кожу и вспарывает живот. Из живота вываливаются внутренности, ручьями течет кровь, а омерзительные гости раздирают, грызут и смачно чавкают. Между тем священнодействующий монах сам натравливает их на добычу следующими ритуальными заклинаниями: "На протяжении беспредельного ряда веков, в процессе повторяющихся существований, я заимствовал у бесчисленных существ за счет их благоденствия и их жизней мою пищу, мою одежду и всевозможные блага, чтобы содержать свое тело в добром здравии, в радости и защищать его от смерти. Нынче я плачу долги, предлагая на истребление свое тело, которое я так любил, холил и лелеял. Я отдаю свою плоть алчущим, кровь – жаждущим, свою кожу – тем, кто наг, кости свои – на костер для тех, кто страдает от холода. Я отдаю свое счастье несчастным, свое дыхание жизни – умирающим… Бесчестье да падет на мою голову, если я устрашусь принести эту жертву. Позор всем, кто не осмелится принять ее".
Это действие трагедии именуется "красное пиршество". За ним следует "черное пиршество". Мистическое значение последнего открывается только ученикам, удостоенным высшей степени посвящения.
Видения дьявольского красного шабаша рассеиваются, хохот и визг вампиров смолкает. Мрачную оргию сменяет абсолютное одиночество. Глубокое молчание и непроглядная тьма окутывают подвижника. Состояние дикого возбуждения постепенно стихает.
Теперь монах должен представить себе, будто от него осталась маленькая кучка обуглившихся останков, плавающая на поверхности озера грязи – грязи от нечистых помыслов и дурных дел, запятнавших его духовную сущность на протяжении неисчислимого ряда существований, начало которых затеряно во тьме времен.
Нужно, чтобы он понял, что идея самопожертвования, охватившая его, – только иллюзия, родившаяся из слепой гордыни, не имеющая под собой почвы. В действительности, он ничего не может дать, потому что он сам ничто.
Молчаливый отказ аскета, отрицающего горделивое опьянение идеей самопожертвования, кладет конец ритуалу.

Однажды я спросила ламу из Энше, какие видения после смерти могут быть у материалистов, считающих смерть абсолютным уничтожением всего.
– Возможно, посмертные видения такого человека – ответил лама, – соответствуют религиозным верованиям его детства или окружавшей его среды. В той степени, в какой позволяет ему его умственное развитие и ясность мышления после смерти, он наблюдает и анализирует все, что видит. Перед ним возникают факты и собственные его рассуждения, на основе которых при жизни он отрицал реальность этих фактов. Таким образом, он мог бы прийти к выводу, что видит мираж. У человека с менее развитым умом вера в полное уничтожение после смерти, скорее результат полного безразличия, умственной лени, чем убеждения. И он может и совсем ничего не увидеть. Но это нисколько не помешает энергии, порожденной его прежними поступками, следовать своим путем и проявиться в новых формах. Выражаясь простым языком, все это не помешает новому воплощению материалиста.

Западные авторы именуют ламами всех представителей ламаистского духовенства. В Тибете дело обстоит иначе. На титул ламы (верховного владыки) имеют право исключительно сановники культа: "тюльку", настоятели больших монастырей, и духовенство, обладающее самыми высокими учеными степенями. Все остальные монахи, даже удостоенные высшего посвящения в сан "гелонга", только простые "трапа", т.е. ученики. Однако принято из вежливости при непосредственном обращении в разговоре относить титул "лама" ко всем образованным монахам зрелого возраста.

Видения дьявольского красного шабаша рассеиваются, хохот и визг вампиров смолкает. Мрачную оргию сменяет абсолютное одиночество. Глубокое молчание и непроглядная тьма окутывают подвижника. Состояние дикого возбуждения постепенно стихает.
Теперь монах должен представить себе, будто от него осталась маленькая кучка обуглившихся останков, плавающая на поверхности озера грязи — грязи от нечистых помыслов и дурных дел, запятнавших его духовную сущность на протяжении неисчислимого ряда существований, начало которых затеряно во тьме времён.
Нужно, чтобы он понял, что идея самопожертвования, охватившая его, — только иллюзия, родившаяся из слепой гордыни, не имеющая под собой почвы. В действительности, он ничего не может дать, потому что он сам ничто.
Молчаливый отказ аскета, отрицающего горделивое опьянение идеей самопожертвования, кладёт конец ритуалу.
Некоторые ламы отправляются в путь, чтобы совершить «тшед» у 108 озер, 108 кладбищ, 108 лесов и т. д. Целые годы посвящают они этому обряду не только в Тибете, но и в Непале, в некоторых районах Индии и Китая.

Есть еще более редкое упражнение, заключающееся в перемещении сознания в собственном теле. Его описывают следующим образом: мы ощущаем сознание у себя в сердце. Руки кажутся нам придатками к телу; ноги – частью тела, очень от нас отдаленной. В сущности, мы думаем о себе как субъект об объекте вне нас. Ученик должен попытаться извлечь "сознание – субъект" из его обычного обиталища и переместить его, например, в кисть руки. Тогда он должен почувствовать себя предметом, имеющим форму ладони с пятью пальцами на конце длинного придатка (руки), соединяющего его с большой движущейся массой (телом). У него будет то же ощущение, какое нам пришлось бы испытать, если бы глаза помещались не в голове, а в кисти руки, и если бы эта кисть – снабженное глазами вместилище нашего разума, чтобы рассмотреть голову и тело, поднималась бы и опускалась на конце длинного придатка (руки) вместо обычного для нас движения глаз – взгляда на рассматриваемый предмет.