Кюхля. Вилли, Гильоме, "урод пресовершенный", просто урод, Кюхля, Вилинька...все это о нем, о Кюхельбекере Вильгельме Карловиче.
Вильгельм был уже большой, ему шел четырнадцатый год, и Устинья Яковлевна чувствовала, что нужно с ним что-то сделать. Собрался совет. -- У него редкие способности, -- говорила, волнуясь, Устинья Яковлевна, -- он расположен к стихам, и потом, я думаю, что военная служба ему не подойдет. -- Ах, к стихам, -- сказал барон. -- Да, стихи -- это уже другое дело. Он помолчал и добавил, глядя на тетку Брейткопф: -- Стихи -- это литература. Тетка Брейткопф сказала медленно и отчеканивая каждое слово: -- Он должен поступить в Лицею. -- Но ведь это, кажется, во Франции -- Lycee 1, -- сказал барон рассеянно. -- Нет, барон, это в России, -- с негодованием отрезала тетка Брейткопф, -- это в России, в Сарском Село, полчаса ходьбы отсюда. Это будет благородное заведение. Justine, верно, даже об этом знает: там должны, кажется, воспитываться, -- и тетка сделала торжествующий жест в сторону барона, -- великие князья. -- Прекрасно, -- сказал барон решительно, -- он поступает в Lycee.
Удивительный человек, нет не делами своими земными, не свершениями, а душой. Светлый, чуть нелепый (трижды давал пистолет его осечку на Сенатской площади 14 декабря 1925г. при попытке выстрелить в Николая 1), неистовый в дружбе, в вере в свои идеалы. Уникальная судьба: обрусевший немец-дворянин, один из учеников Лицея, литератор, друг Пушкина, Пущина, Рылеева, Грибоедова, декабрист, ссыльный, каторжанин, закончил жизнь в Тобольске.
Вильгельм никогда не понимал людей порядка, он подозревал чудеса, хитрую механику в самом простом деле, он ломал голову над тем, как это человек платит деньги, или имеет дом, или имеет власть. И никогда у него не было ни дома, ни денег, ни власти. У него было только ремесло литератора, которое принесло насмешки, брань и долги. Он всегда чувствовал -- настанет день, и люди порядка обратят на него свое внимание, они его сократят, они его пристроят к месту. Все его друзья, собственно, заботились о том, чтобы как-нибудь его пристроить к месту. И ничего не удавалось -- отовсюду его выталкивало, и каждое дело, которое, казалось, вот-вот удастся, в самый последний миг срывалось: не удался даже выстрел.
Пишу эти строчки, а кажутся они сухими, нет, не так надо рассказать, надо так, чтобы обязательно прочитали эту книгу! Прочитали и вместе со мной чтобы у вас сжалось сердце за судьбы блестящих и нелепых вечных детей, которых выучили такие же вечные дети-мечтатели в новом Лицее, да жить в старой России не научили. Прочитайте эту книгу о дружбе, о школьничестве и шкодливости самых известных учеников лучшей школы, о восшествии на престол Николая и подготовке восстания Декабристов, о самом восстании, о всех тех, кто жил душой в эту эпоху и чьи жизни так тесно переплелись.
13 марта 1846 года он получил разрешение ехать в Тобольск, а на следующий день приехал в Курган Пущин. Увидев Вильгельма, он сморщился, нахмурил брови, быстро моргнул глазом и сурово сказал прыгающими губами: -- Старина, старина, что с тобой, братец? Вильгельм приподнял пальцами левое веко, вгляделся с минуту, что-то уловил в лице Пущина и улыбнулся: -- Ты постарел, Жанно. Вечером ко мне приходи. Поговорить надо. Вечером Вильгельм выслал Дросиду Ивановну из комнаты, услал детей и попросил Пущина запереть дверь. Он продиктовал свое завещание: что печатать, в каком виде, полностью или в отрывках. Пущин перебрал все его рукописи, каждую обернул, как в саван, в чистый лист и, на каждой четко написав нумер, сложил в сундук. Вильгельм диктовал спокойно, ровным голосом. Потом сказал Пущину: -- Подойди. Старик наклонился над другим стариком. -- Детей не оставь, -- сказал Вильгельм сурово. -- Что ты, брат, -- сказал Пущин хмурясь. -- В Тобольске живо вылечишься. Вильгельм спросил спокойно: -- Поклон передать? -- Кому? -- удивился Пущин. Вильгельм не отвечал. "Ослабел от диктовки, -- подумал Пущин, -- как в Тобольск его такого везти?" Но Вильгельм сказал через две минуты твердо: -- Рылееву, Дельвигу, Саше.
Вильгельм пережил лучшего своего друга Грибоедова на 16 лет, даже ему, уже мертвому, писал письма из крепости, пережил Пушкина на 9 лет, и Рылеева, и Дельвига. Пущин, Жанно, как его все называли его в Лицее был с ним в последние часы.
У Юрия Тынянова есть книга "Смерь Вазир-Мухтара" о Грибоедове, "Пушкин" о лицейских годах Александра, и, наконец, эта...Кажется мне, что о Кюхельбекере он пишет наиболее чутко, трогательно, с душой и талантом, так, что на сценах смерти героя плачешь и скорбишь, как о внезапно ушедшем друге.
12 понравилось
